Цветущие и плодородные земли Хэчжоу лучились жизнью.

Реки, сбегающие с горных хребтов на равнины, не раз выходили из берегов, и всякий раз насыщали почву жирным илом. Даже в самые засушливые годы вода здесь не убывала; рис и шелковица процветали. Местная почва, пожалуй, самая плодородная во всей империи Сяо — так думал Чэнь.

Он сошёл с корабля и впервые за долгое время ступил на землю своей родины. Высокие вершины гор, видимые вдали, были покрыты снегом. По равнинам простирались поля и огороды, деревни жались к подножию год. От пристани к предгорьям вела широкая дорога. 

Её построили, когда Ша Намай был правителем этого края. Землю углубили, устлали мелким щебнем, утрамбовали, и, чтобы грязь не расползалась, поверх насыпали песок. В болотистых местах под насыпь укладывали ветви и листья, а уж потом слой земли. Такая дорога держалась и в дожди, и в паводки, не проседая. Будь то шелководство, земледелие или устройство дорог — Ша Намай всегда умел найти толковый способ и довести дело до совершенства. Всякий раз, шагая по этой дороге, Чэнь невольно испытывал гордость. Мимо проходило много людей, и все, завидев его, кланялись и приветствовали — Ша Намай здесь по-прежнему чтили как владык этих земель. 

Усадьба рода стояла чуть поодаль от деревни, на возвышении. Большие ворота были видны даже отсюда; глинобитные стены цвета охры сверкали на солнце, словно золото. Чэнь не пошёл к дому и свернул на боковую тропу. 

По пологим холмам расстилались тутовые* сады; в эту пору деревья стояли голые, уже сбросившие листья. Хотя климат здесь был тёплый, сезоны всё же сменялись, и зимой становилось довольно холодно.

[*Туто́вник, он же шелковица — ягодное дерево. Его листьями питаются гусеницы тутового шелкопряда.]

Холмы упирались в горы у самой гавани. Чэнь поднялся по горной тропе; деревья вдруг расступились и между стволов показался небольшой домик. Соломенная крыша, двери и окна с изящными решётками, в двери смотровое окошко. Вокруг тянулась изгородь из хвороста, местами повалившаяся и прорванная, должно быть, дикими животными. 

Из домика слышался стрекот ткацкого станка. Чэнь с детства любил этот лёгкий, словно журчащий звук. Прерывать его не хотелось, и он не решался подать голос. Постояв немного, он услышал, что станок остановился. Дверь отворилась, и на порог вышла старушка.

— Так это вы, молодой господин?

Она светло улыбалась.

— Я всегда могу определить гостя по звуку его шагов по сухим листьям. А вы, молодой господин, всегда ждали, прежде чем зайти.

— Вы очень проницательны.

Чэнь улыбнулся в ответ пожилой женщине, чувствуя исходящее от неё тепло родного дома. Её звали Хуаньша. Она была кормилицей матери Чэня и пришла в Ша Намай вместе с ней. После того как мать умерла вскоре после рождения Банся, Хуаньша поселилась здесь в уединении. Этот дом отец приготовил для матери, когда ей требовались покой и лечение.

Чэнь привязался к этой старушке куда сильнее, чем к собственной матери, и уж тем более, чем к своей кормилице. Это не изменилось и по сей день.

— Я слышала, вы были в столице. Когда же вы вернулись?

— Только что.

— Значит вы ещё не повидали господина Чаояна?

— Хотелось сперва зайти сюда.

— Нехорошо, молодой господин. Вам не следует навещать такую старуху, как я, прежде отца. 

Говоря так, Хуаньша всё же не стала его прогонять и пригласила войти. В комнате, разделённой пологом, стоял ткацкий станок. Позади дома в отдельной пристройке размещалась червоводня — Хуаньша растила там шелкопряда и мотала нить. Прислуги она обычно не держала и справлялась сама, лишь в горячую пору нанимая молоденькую служанку. Впрочем, даже вдвоём управляться с червями было непросто. Хотя шелководство считалось женским делом, пока шелкопряды растут, их приходилось кормить измельченными листьями шелковицы несколько раз в день. Нужно было неусыпно следить за ним днём и ночью — поистине тяжёлый труд. 

— Может, хватит уже возиться с шелкопрядом? — сказал Чэнь.

Ша Намай заботился о её хозяйстве, так что Хуаньша ни в чём не нуждалась. Но старушка лишь посмеялась:

— Без дела мне никак нельзя. Мы, старики, если не работаем — сразу хвори наживаем.

— Ну, не знаю...

— Ещё столько шёлка предстоит соткать для вас, молодой господин.

Она встала и принесла из глубины комнаты белый, ещё некрашеный рулон ткани.

— Только на днях закончила. Собиралась доставить в усадьбу, так что вы пришли очень кстати.

Чэнь развернул рулон и невольно восхитился: переплетение было таким плотным и ровным, что нитей почти не разобрать.

— Твоё мастерство с годами не убывает. Скорее напротив, с каждым годом становится всё более впечатляющим.

— Ах, полноте вам преувеличивать! — отмахнулась Хуаньша.

Это не было лестью. Хуаньша всегда слыла искусной ткачихой, но с возрастом её навыки лишь улучшались.

Мать Чэня происходила из знатного рода, и её кормилица по своему положению тоже не должна была бы знать ручного труда. Однако говорили, что в детские годы матери семья совсем захудала, и Хуаньша вместе с другими слугами перебивалась как могла займами и подработками. Причина, по которой мать выдали за Ша Намай, была очевидна.

— Кстати, молодой господин, — Хуаньша прищурила улыбчивые глаза, — Уж не шалость ли не даёт вам показаться отцу?

Чэнь криво усмехнулся.

— Я уже не ребёнок.

— Да вы и в детстве никогда не шалили. Такой воспитанный ребёнок, просто чудо. Разве что однажды притащили полную корзину лягушек — вот и всё ваше озорство.

Сколько бы лет ни прошло, она продолжала вспоминать тот случай, каждый раз смущая Чэня. Хуаньша улыбнулась, но в её глазах вспыхнула тревога.

— Не обидел ли вас отец?

— Нет, — Чэнь опустил глаза. — Отец меня не ругает. Ты же знаешь.

Отец никогда особо им не интересовался, и Чэнь прекрасно это знал. 

— Молодой господин...

Хуаньша хотела что-то сказать, но тут за дверью под чьей-то ногой захрустели сухие листья. Как и говорила старушка, гостя здесь слышно издалека. Только раньше, когда Чэнь наведывался сюда, гостей никогда не было…

Прежде чем он успел подумать, кто это может быть, за дверью раздался голос.

— Братец, ты здесь?

Голос был мягким, и всё же с каким-то странным холодком. Знакомый голос.

— Хэн.

Выйдя на улицу, Чэнь увидел младшего брата, который по старшинству шёл сразу за ним. Хэн был одет в длинный халат неприметного тёмно-серого цвета; на его лице была привычная едва заметная улыбка, скрывающая истинные намерения.

— Отец ждёт тебя. Уже собирался посылать людей, так что я пришёл сам.

«Значит, отец всё предвидел».

Что ж, иначе и быть не могло. По дороге сюда Чэнь встретил немало местных жителей; должно быть, весть о его возвращении уже разлетелась по округе. 

— Простите великодушно, это я вас задержала...

Хуаньша вышла из домика следом, торопливо кланяясь.

— Нет же, я сам пришёл, — начал было Чэнь, но Хэн сделал вид, что не слышит, и обратился к старухе с холодной укоризной:

— Нехорошо злоупотреблять добротой брата.

Из всех детей в семье у Хэна было самое мягкое лицо и самый беспощадный нрав. Прямо как у отца.

Хуаньша виновато опустила голову.

— Но...

— Идём, братец.

Хэн зашагал прочь. Чэнь обернулся к Хуаньша и тихо извинился.

— Что вы, что вы...

— Ты ведь хотела что-то сказать?

— Нет, право же. Ступайте скорей к отцу.

Хуаньша через силу улыбнулась, и Чэнь почувствовал, как у него сжалось сердце. Сказал только, что зайдет позже, и пошёл догонять брата.

— Хэн, зачем ты так...

— Вернулся домой — сперва вырази почтение отцу, как заведено. Тот, кто не призывает к этому, лишь вредит тебе, братец. 

— Хуаньша — кормилица матери, знаешь ли.

— Ну и что? Мог бы заглянуть после. Ты понимаешь, что скажут люди? Хочешь, чтобы все думали, что ты в ссоре с отцом? Ты ведь будущий глава рода.

— ...

С Хэном всегда так — говоришь, словно идёшь сквозь терновник. Он не повышал голоса и не ругался, но его слова, холодные и точные, впивались одно за другим.

— Тебе лучше больше сюда не ходить, братец.

— Почему?

— Разве ты не знаешь, что Хуаньша говорит о нашем отце за его спиной? Ша Намай содержит её, а она неблагодарна. Бесстыжая.

— Не может быть...

Хэн слабо улыбнулся.

— Ты слишком добр, вот тобой и пользуются. Да и воспитание играет свою роль. 

Чэнь почувствовал раздражение.

— Тебя воспитывали в той же семье.

— Не равняй первенца и второго сына. Небо и земля, братец.

«Это ещё как посмотреть...»

Втихомолку ведь поговаривают, что именно Хэн и станет наследником.

— Тебе нужно острее чувствовать ответственность наследника. Особенно теперь. В столице ведь неспокойно, да?

— Уже дошли вести?

— Конечно. Это же отец.

Чэнь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сейчас было не время делать крюк из-за нежелания видеть отца.

«А ведь меня просили разведать, что он замышляет».

Чэнь получил тайное поручение лично от Гаоцзюня. Именно тогда он впервые узнал, что Шоусюэ — дитя прежней династии, и что его отец, Чаоян, видит в ней угрозу. Узнал и о том, что отец некогда натравил на Шоусюэ Бай Лэя.

«Этого я никак не ожидал».

Отцовскую логику он понимал, но прибегать к силе, да ещё против юной девушки... Это было уже слишком. В памяти всплыло бледное лицо Шоусюэ.

— Ты ведь тоже из-за этого вернулся, братец? Братец?

Озадаченный голос Хэна испугал его, и Чэнь встрепенулся.

— А? Да... да.

— Вот именно. Отец хочет знать подробности.

— ...Понятно.

«Значит, отец ждал меня только ради этого доклада».

То, что Чэнь задержался в столице против воли отца, по всей видимости, ничуть того не беспокоило. Хотя сам Чэнь сильно переживал по этому поводу.

— Пока меня не было, здесь ничего не случилось?

— Ничего особенного. Хотя... — Хэн запнулся.

— Что?

— Нет, это лучше услышать от отца.

Как Чэнь ни упрашивал, Хэн только посмеивался и не говорил больше ни слова.

———— ⊱✿⊰ ————

С холма, где стоит усадьба Ша Намай, открывается вид на равнину во всей её красе. В эту пору на полях видна лишь чёрная земля. Шелководство закончено, и зимой женщины сидят дома за ткацкими станками; мужчины же развозят готовые ткани на продажу. Клан Ша Намай жил тем же промыслом, только их шёлк шёл главным образом на остров Цзедао, а оттуда уходил за море, в чужие края. Умелые шелководы и искусные ткачихи высоко ценились, и вокруг них всегда роились женихи.

— Слышал, Супруга Ворона избежала казни и получила должность. Это правда?

Это были первые слова, которые Чаоян сказал сыну. Чэнь был впечатлён тем, что отец не тратил слов впустую — даже о долгой дороге не спросил. 

И всё же, когда он говорил о Супруге Вороне, его голос звучал слишком пренебрежительно.

— Старшие советники все до одного высказались против казни.

— Не только первый министр Юнь, но и канцлер Хэ?

— Таких подробностей не знаю.

Чаоян нахмурился, услышав ответ сына. Казалось, Чэня посчитали бесполезным.

— К тому же наложницы просили о помиловании.

Морщина между бровями Чаояна стала глубже, и на виске проступила вздувшаяся вена. Неужто подумал о Банся?

— ...В народе только и говорят что о Супруге Вороне. Это не удивительно: по слухам, она смела полчища мертвецов и одной стрелой сразила столб воды, ударившей в небо.

Острый взгляд отца устремился на Чэня. Тот едва удержался, чтобы не отвести глаза. Казалось, отец видит его насквозь, и от этого по спине пробежали мурашки.

— Ты сам это видел?

— Н... нет. Только слышал слухи.

— Не верь легковесно тому, что может оказаться неправдой. 

Голос Чаояна по-прежнему звучал глубоко, но теперь в нём появилась нотка раздражения. Это было необычно.

Отец не был так рассержен, даже когда Чэнь и Аян заявили, что остаются в столице. Неужели он настолько невзлюбил Шоусюэ? 

— Недавно клан Ян Шэ был назначен на должность управляющего соляной и железной торговли. Что-нибудь известно о его действиях?

— Он... насколько я помню, по делу о казни Супруги Вороны никакого мнения не высказал.

Услышав этот ответ, Чаоян задумчиво погладил подбородок. «Ян Шэ не мог поступить иначе», — обронил он как бы про себя.

— Его Величество что-нибудь приказывал управлениям провинций в районе Северных гор? А что насчёт передвижения войск?

Откуда Чэнь мог знать такие вещи, не будучи близким советником?

— Никаких явных передвижений.

Чаоян пристально смотрел на сына. Чэнь не отвёл взгляда, хотя и покрылся холодным потом.

— Ладно, — произнёс наконец отец, отводя глаза. Чэнь облегчённо выдохнул, но следующие слова застали его врасплох.

— Весной женишься на Тунюй из семьи Цзи. Имей это в виду.

— Вы... обо мне говорите?

Из его уст вырвался растерянный возглас. Чаоян смерил сына холодным взглядом. Он не терпел, когда ему задавали очевидные вопросы.

— Тунюй из семьи Цзи — это...

Семья Цзи была одной из ветвей Ша Намай, отделившаяся давным-давно, и их положение было вассальным.

— Этой весной ей исполнится шестнадцать. Ткачиха из неё никудышная, но она трудолюбива и не чурается сбора тутовых листьев. Именно такая и годится в жёны.

Перед глазами Чэня мелькнул образ покойной матери, дочери знатного рода, которая, несмотря на отчаянные попытки слуг заработать денег, отказалась даже прикоснуться к иголке. После замужества мать тоже ничего не делала. Оставив детей на попечении кормилицы, она заперлась в своих покоях и почти не показывалась. Чэнь не помнил, чтобы мать хоть раз заговорила с ним.

— А траур... как же? — спросил он. — Она ведь дочь Цзи Лунюй.

То была горничная Банся, которая умерла, взяв на себе вину за козни отца.

Бровь Чаояна дрогнула.

— Разве не лучше начать свадебные приготовления после окончания траура?

— Слишком долго ждать.

Траур по родителям длится три года — таков обычай. К тому же свадебный обряд требует долгой подготовки, так что в действительности невеста переедет почти через четыре года.

— Цзи Лунюй отдала Тунюй на воспитание в семью Цзи и стала горничной Банся. Тунюй выросла как дочь главы семьи Цзи. Поэтому соблюдать траур ей не нужно.

«Это уж слишком».

Мать — она всегда мать. Какие могут быть доводы против? Даже если свадьба откладывается, они могут пожениться после окончания траура. К чему такая спешка?

«Кроме того...»

Цзи Лунюй умерла ради отца. Брать в жёны её дочь было тревожно. Если Тунюй узнает правду, то возненавидит и отца, и его самого.

— Ты недоволен? — сказал Чаоян, глядя на мрачного сына. 

— Мне не по душе жениться на девушке в трауре. 

Разве это не очевидно? Но отец смотрел холодно.

— Неужто ты влюбился в Супругу Ворону?

Чэнь вздрогнул.

— Что вы... о чём...

Он внезапно снова покрылся потом; язык заплетался.

— Тебе с Супругой Вороной не справиться — не по тебе ноша.

— Что вы такое говорите? — выговорил он наконец нормально. — При чём здесь Супруга Ворона? Ни в кого я не влюблялся.

— Тогда есть другая девушка?

— Нет никого. Я не говорю, что Тунюй мне не нравится, просто прошу дождаться конца траура.

— Нет.

— Почему?

— Не хочу, чтобы ты наводил смуту в столице.

Чэнь снова вздрогнул.

— Думал, я не узнаю? Если ты сын Ша Намай — не покидай этих мест. Здесь женись, здесь и живи.

Сказав всё, что хотел, Чаоян встал и покинул комнату. 

Его отец всегда был таким. Чэнь тихо выдохнул и поднялся. Вышел из комнаты, а оттуда — наружу. Это был дом, в котором он вырос, но теперь в нём было тяжело даже дышать. 

За усадьбой простирался тутовый сад. Листья давно опали, и голые ветви тянулись в холодное синее небо — унылое зрелище. В детстве Чэнь с нетерпением ждал начала лета, когда поспевали ягоды. Тёмные и сочные, он срывал их прямо с ветки и набивал рот, соревнуясь с братьями, кто больше съест. Пальцы и губы вечно были чёрными, и Хуаньша ругалась на него. Шагая по тутовнику, он вспоминал те дни, и странная боль не покидала его грудь. Пронзительно синее зимнее небо болезненно резало глаза.

Шорох листьев заставил его обернуться. Из-за дерева в спешке убегала девочка. Прежде чем он успел окликнуть её, она запнулась о корень и упала.

— Ты не ушиблась?

Это была совсем юная девочка лет пятнадцати-шестнадцати, только недавно вступившая в возраст, когда волосы впервые начинают укладывать по-взрослому. Одета опрятно: явно не из прислуги. Гостья, наверное… И тут его осенило. Девочка смущенно опустила лицо, её щёки горели.

Она поднялась с его помощью, коротко поклонилась и убежала, не сказав ни слова.

— Встреча в тутовнике*… А ты, братец, не промах.

[*В оригинале 桑中の逢瀬 — «встреча в тутовой роще». Классический поэтический эвфемизм тайной любовной встречи, часто с пикантным оттенком.]

Чэнь вздрогнул от неожиданности, когда из-за деревьев вышел Хэн. 

Как давно он здесь?

— Это же Цзи Тунюй. На днях приходил глава семьи Цзи и привёл её с собой.

— Она была здесь по его указанию?

Ему стало неприятно от мысли, что их пытались свести, притворившись, будто это случайность.

— Не знаю... Может, она увидела брата и последовала за ним?

Даже если и последовала, всё равно это было по чьей-то указке. Вряд ли эта юная девочка могла сама догадаться до такого.

— Однако для жены главы Ша Намай эта девица слишком тихая.

Хэн, разумеется, знал о помолвке.

— Не так давно она потеряла мать. Откуда взяться бодрости?

— Добр же ты, братец.

Чэнь промолчал, у него не было настроения отшучиваться. Хэн, увидев его мрачное лицо, тоже умолк, но уходить, похоже, не собирался. Чэнь нехотя заговорил первым:

— Ты по делу?

— Не то чтобы по делу...

Хэн говорил с непривычной запинкой.

— Что такое?

Тот подошёл ближе и тихо произнёс:

— Отец как-то странно раздражён, не находишь?

— ...Да... пожалуй.

Кажется, он и сам это недавно почувствовал.

— Чтобы отец выказывал чувства — редкость. Нет, даже не редкость: я такого, кажется, вообще никогда не видел, братец. 

«Никогда не видел» — это громко сказано, хотя недоумение Хэна было понятно. Даже когда рождались его младшие братья и сестры, отец не проявлял никакой радости. Наверное, и при рождении самого Чэня было так же.

— Наверное, потому что я не узнал ничего стоящего.

В ответ на слова Чэня Хэн криво усмехнулся, и было неясно, какие мысли за этим скрываются.

— Тебе следует держаться уверенней, братец.

— Что ты имеешь в виду?

— Отец оставил тебя в столице, потому что рассчитывал на тебя. И он внимательно слушал доклад, не так ли?

— Моё пребывание в столице было против воли отца.

— Захотел бы — вернул силой. Раз он этого не сделал, значит, посчитал это нормальным.

Чэнь молчал. Ему не нравилось разговаривать с Хэном. Тот всегда говорил ясно и точно, заставляя его остро осознавать собственную недалёкость. Даже уважение Хэна к нему как к старшему брату было для Чэня обузой. Каждый раз, когда он подозревал, что за словами младшего брата скрывается насмешка, его сердце сжималось от боли.

— В любом случае, братец, ты всегда стремишься думать о худшем. Всё куда проще.

Видимо, устав от его молчания, Хэн сказал это и зашагал обратно к усадьбе.

«Проще, да?»

Чэнь понимал, что его собственная обида и упрямство часто искажают действительность, но изменить это было не в его силах.

Он неподвижно стоял между голыми деревьями. Холодный ветер проносился мимо его ног, подхватывал опавшие листья и гнал их прочь.

———— ⊱✿⊰ ————

На следующий день Чэнь снова навестил Хуаньша. Пронизывающий осенний ветер забирался за ворот и в рукава, пробирая до костей. Неужели слабый, похожий на флейту звук издавал этот ветер? Какой тоскливый звук.

— Молодой господин!

Хуаньша радостно встретила его на пороге.

— Не думала, что вернётесь так скоро.

— Ты вчера хотела что-то сказать.

— Вы из-за этого и пришли? Как приятно.

Хуаньша усадила его у жаровни. В медной чаше ярко горели угли; Чэнь протянул руки и с облегчением почувствовал, как тепло разливается по озябшему телу. Говорят, шёлк любит тепло, а конопля — прохладу. Потому зимой, когда ткут шёлк, комнату нужно обогревать жаровней.

— Взгляните-ка вот на это, молодой господин.

Хуаньша развернула перед ним рулон нежно-розового шёлка.

— Отдавала красить, нынче утром только забрала.

Пошивом одежды занимались в каждом доме самостоятельно, но крашение обычно заказывали у мастеров. Индиго, тушь, сафлор; трафаретная печать и узелковая окраска* — каждый мастер специализируется на разных красителях и техниках.

[*В оригинале перечисляющий популярные красители и способы окрашивания:

藍染め — окрашивание индиго. Цвет варьируется от светло-голубого до почти чёрного.

墨染め — окрашивание сажей / тушью. Дает глубокий чёрный или серо-угольный оттенок.

紅染め — окрашивание красным (сафлор). Один из самых дорогих красителей. Даёт оттенки от нежно-розового до насыщенного малинового.

Сафлор (бэнибана) — краситель, получаемый из растения Сафлор красильный (Carthamus tinctorius), внешне похожего на небольшой чертополох с ярко-оранжевыми или красными цветами. Масло из его семян используется в кулинарии.

型染め — трафаретная печать. Через бумажный или шелковый трафарет на ткань наносится защитная паста, затем ткань окрашивается. После удаления защитной пасты остаётся белый узор или орнамент.

絞り染め — узелковое окрашивание. Ткань определённым способом перетягивается нитками, затем окрашивается. Перетянутые места не прокрашиваются и создают характерные узоры.]

— Красивый цвет... Для кого это?

— Разве он не подойдёт барышне из семьи Цзи?

Чэнь широко распахнул глаза.

— Ты знала?

Он и представить не мог, что Хуаньша тоже в курсе.

— Все знают, молодой господин, и давно уже. Это вы в столице были, вот и оказались в неведении.

— Вот как...

Неужели он единственный ничего не знал? По коже прошёл неприятный озноб.

— Она тихая и воспитанная барышня. Я думаю, это хороший союз.

Что-то в этих словах насторожило его.

— А есть те, кто думает иначе?

— Ах, нет, я просто так сказала...

— Если что-то знаешь, лучше скажи.

Хуаньша потупила взгляд с растерянным видом.

— Разные толки ходят… Барышня хорошая, но семья Цзи... всё же вассальная. Отчего не взять невесту из знатного рода, как Чаоян брал... Есть и те, кто говорит, что она вам не ровня, и жена главы Ша Намай должна быть из знатной семьи. Отчего же выбирают ниже себя...

Договорить она не решалась. Но ответ на вопрос «отчего ниже» был прост: потому что следующим главой Чэню не быть.

Брови сдвинулись сами собой. Сколько раз уже доводилось слышать это. Слова, которые преследуют его как проклятие, неотрывно цепляясь долгие годы. «Наследник Ша Намай — не старший сын. Наследником будет второй...»

— Зря я вам это сказала. Простите, молодой господин.

Чэнь покачал головой. Хуаньша всегда говорила ему правду, даже неприятную. Поэтому он и доверял ей.

— Лучше скажи, что ты вчера собиралась сказать? Это?

— Нет... — Хуаньша замолчала, её голос звучал ещё более неуверенно. Снаружи долетел шум ветра, заставив её вздрогнуть. — Ах, нехорошо, совсем забыла!

Пробормотав это, старуха скрылась в глубине дома. Она вернулась с корзиной, полной мандаринов, и тут же вышла на улицу. Заинтригованный происходящим, Чэнь выглянул в окно. Хуаньша перекидывала мандарины через хворостяную изгородь; яркие плоды падали в кусты.

— Зверей прикармливаешь? — спросил он, когда она вернулась.

Хуаньша отчего-то смутилась.

— Госпожа Сяоцюань здесь.

— ...Что?

— Она, видно, голодает, вот я и подкармливаю. А иначе нельзя: начинает грызть изгородь. Вы же видели — вся изгородь переломана. Вот об этом я и хотела вам сказать.

— О чём ты говоришь...

Чэнь растерялся. Хуаньша говорила самым будничным тоном, но Сяоцюань — это же...

— Сяоцюань ведь имя моей матушки.

Это было детское имя его покойной матери. Хуаньша, как кормилица, порой называла её так даже после того, как та вышла замуж.

— Вот именно... — Хуаньша неловко улыбнулась. — Вам может быть трудно в это поверить, но, судя по всему, Сяоцюань заблудилась и бродит в округе... Она ведь здесь скончалась. Вот и возвращается, должно быть...

— Ты говоришь, приходит призрак матери? Почему вдруг?

— Сама не знаю.

Хуаньша прикоснулась ладонью к щеке.

— Не знаю, призрак ли, но прежде такого не видала. Однажды ночью Сяоцюань стояла по ту сторону изгороди. В том самом вышитом платье, в котором её погребли. Я сама вышивала то платье, стежок за стежком. Она ничего не сказала, но выглядела ужасно осунувшейся, а глаза были пустыми. Я подумала, что она голодна, и дала варёные каштаны, так она съела их в мгновение ока…

Хуаньша рассказывала охотно и с радостью.

— С тех пор стала приходить время от времени. Нынче я даю ей вяленую хурму и мандарины. Всегда держу наготове, а как забуду, она сердится и принимается грызть изгородь.

По спине Чэня прошёл холод. Хуаньша говорила так легко, словно это было самым обычным делом.

Призрак, поедающий каштаны и хурму. Такого он не слыхал.

«Может, она принимает за мать какого-то зверя — обезьяну или ещё кого?»

Слова едва не сорвались с языка, но он промолчал. Нет, Хуаньша не могла ошибиться. Если и ошибается, значит, сама хочет видеть то, что видит.

Хуаньша будучи кормилицей, испытывала глубокую привязанность к его матери. Когда та умерла, она горевала днём и ночью. Может ли эта любовь быть причиной того, что она видит её призрак?

«Но почему именно сейчас?»

— Когда это началось?

— Совсем недавно. Пока вы изволили быть в столице.

Навещал Хуаньша, пожалуй, один только Чэнь. Пока он оставался в столице, некому было приходить. Не от одиночества ли она начала видеть странное?

«Неужели и вправду дух матери...»

Не хотелось думать, что матушка не добралась до райских земель, что скитается по горам и голодает. А уж тем более, что жадно пожирает брошенную ей еду.

— Когда госпожа Сяоцюань голодна, она плачет. Вот, слышите...

Снаружи донеслось завывание ветра. Не в силах сказать, что это просто ветер, Чен молчал.

———— ⊱✿⊰ ————

«Что же делать?»

По дороге домой Чэнь никак не мог успокоиться. Он не ожидал услышать ничего подобного. Отцу такое не расскажешь. Стоит ли поговорить с управляющим и попросить, чтобы присматривал за Хуаньша?

Обдумывая это, он уже входил в большие ворота усадьбы, как вдруг кто-то схватил его за рукав.

— Братец.

Это был Хэн. Не успел Чэнь спросить, в чём дело, как тот потащил его на боковую дорожку, ведущую в сторону горы. Он понял, что предстоит тайная беседа, и, раз уж представился случай, решил поговорить с братом.

— С Хуаньша что-то не то, — начал он.

Хэн остановился и обернулся, нахмурив брови.

— Что с ней?

Рассказ о том, что кормилица видит призрак матери, заставил Хэна ещё больше нахмуриться. Он вёл себя в точности как отец.

— Не принимай всерьёз, что бы та ни говорила.

Хэн произнёс это с холодным презрением. Чэнь растерялся от такого тона. Зачем так говорить о кормилице матери, какой бы странной она ни была?

— Это всё выдумки. Она отъявленная лгунья.

— Что ты такое говоришь! — вспылил Чэнь. Это было уже слишком.

— Ты ей слепо веришь, потому и не видишь, что она вытворяет.

Он хотел было резко ответить и осёкся. Лицо Хэна было не таким, как обычно. Не холодным и безмятежным, а напряжённым, почти отчаянным. Хэн, который никогда не возвышал голоса, теперь говорил с горячей настойчивостью.

— Что она сделала?

— Мать была из знатного, но разорившегося рода. Хуаньша была недовольна, что та вышла за Ша Намай: мол, продали за деньги какому-то деревенскому богатею. Ещё при жизни матери она жаловалась на это за её спиной.

— Не может быть... — пробормотал Чэнь. Хэн болезненно скривился.

— Братец... Слухи о том, что наследником Ша Намай будешь не ты, а я — тоже её проделки. Я сам однажды видел это собственными глазами.

Он почувствовал, будто его с силой ударили в грудь. 

«Ложь».

— Не городи чепухи, Хэн. Такая ложь...

— Почему ложь? Почему ты так уверен?

— Ну а зачем Хуаньша это делать? Какой ей смысл?

Хэн запнулся.

— Она... она была недовольна, что мать выдали замуж в эту семью...

— Хочет расшатать Ша Намай? И что ей с этого?

— Может, и ничего. Просто мутит воду.

— Это смешно.

Хэн нахмурился. На лице его мелькнула болезненная тень.

— Ты веришь чужой женщине больше, чем родному брату?

В его голосе слышалась глубокая обида. Чэнь растерялся. Хэн никогда прежде не говорил таким тоном, не смотрел таким взглядом, и голос его никогда не звучал так странно. Неужели правда? Трудно было поверить, что Хуаньша будет делать такое...

«Кому верить?»

В горле пересохло. Чэнь тяжело сглотнул и заговорил:

— П-почему… почему ты говоришь мне это сейчас?

Хэн слабо улыбнулся.

— Отец посылает меня в Северные горы.

— В Северные горы...

— Догадываешься, что мне поручено? Нужно передать волю отца горным племенам. Независимо от того, как всё сложится, я могу не вернуться живым.

Чэнь резко вдохнул.

— Разве это не говорит само за себя? Наследника на такое не пошлют. Второй сын — пешка, которую не жаль потерять. Я не согласен с планом отца, но не могу ослушаться его воли.

Хэн шагнул ближе и взял брата за руку.

— Я привёл тебя сюда, потому что должен был сказать это. Отец, скорее всего, потерпит неудачу.

— Неудачу?

— Его план не сработает. Не знаю почему, но в этот раз отец просчитался. Послушай, братец: тебе нужно ненадолго скрыться или хотя бы покинуть Ша Намай. Если ты близок к Его Величеству — не теряй эту связь. И запомни: Ша Намай погибнет.

Сдавленный голос брата отозвался в груди Чэня.

«Ша Намай погибнет».

— В последний раз, прошу, поверь мне.

Хватка на руке Чэня усилилась, и он, будто согретый этим теплом, незаметно для себя кивнул. 

———— ⊱✿⊰ ————

Расставшись с братом, Чэнь не смог заставить себя войти в усадьбу и снова побрёл к Хуаньша. Нужно было удостовериться.

— Молодой господин... Что случилось?

Хуаньша явно растерялась: он явился в сумерках, второй раз за день.

— Хочу кое-что спросить.

Она не обратила внимания на его необычно слабый голос и пригласила войти.

— О чём же?

— ...Призрак матери — это правда?

Хуаньша округлила глаза и произнесла с обиженным видом: 

— Конечно, правда. Вы мне не верите?

— А то, что за глаза говоришь дурное об отце?

Лицо старухи застыло.

— И что наследник Ша Намай — не я, а Хэн — это ты пустила слухи?

Застывшее лицо стало пустым: на нём не отражалось ни одной эмоции, оно было словно чистый лист.

Через несколько мгновений Хуаньша улыбнулась. Вернее, её лицо приняло форму улыбки.

— Ну что вы такое говорите…

В глазах появилась тёмная, неуловимая тень.

— Даже без моих слов кто-нибудь уже наверняка разнёс эти слухи. Люди ведь падки на сплетни и редко думают о последствиях.

Чэнь почувствовал, как земля уходит из-под ног.

«Это правда. Хэн был прав».

— Зачем... зачем ты это сделала?

Голос дрогнул. Хуаньша помолчала, потом тихо произнесла:

— Зачем? Я хочу видеть наследником дитя Сяоцюань. Разве не очевидно?

— Что?

Смысл её слов не укладывался в голове.

— Я ведь тоже её сын.

Он сказал это и почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— ...Не может быть!

— А вы не замечали? Сяоцюань совсем не любила вас и была к вам жестока.

Но так было не только с ним. Мать не любила ни одного из своих детей — ни Хэна, ни Аяна, ни Банся; и смотрела на всех как на что-то нечистое.

— Бедняжка Сяоцюань узнала, что в этой семье есть младенец от другой женщины, в тот самый день, когда вошла в неё. 

— Хочешь сказать, что я сын наложницы? Такого не может...

— Будь вы сыном наложницы, скрывать бы не стали. Дело обычное. Но о младенце знали немногие, его тщательно прятали. Через десять месяцев ребёнка объявили сыном Сяоцюань, однако показывать его людям было нельзя: он не выглядел как новорождённый. Придумали, что дитя болезненное, и держали безвыходно в доме. Тот ребёнок — это и есть вы, молодой господин.

Чэнь слушал рассказ молча. Он больше не верил её словам.

— Думаете, я лгу? Это и не важно. Я всё равно скажу до конца. Как думаете, почему ребёнка держали в тайне? Он точно был сыном Чаояна, иначе бы не стали скрывать. Значит, мать была та, о которой не пристало говорить вслух. Сможете угадать, кто она?

— ...Нет.

В глазах Хуаньша горел недобрый огонёк. Он никогда не видел её такой. 

«Сегодня день открытий», — отстранённо подумал Чэнь.

— Те, кто знал правду, держали язык за зубами, и мне долго не удавалось разузнать. Но как узнала — сразу поняла, почему скрывали. Такую греховную, нечистую связь никогда бы не вынесли на свет.

По шее Чэня потёк пот. Тело же, напротив, было странно ледяным. Всё его существо кричало, что лучше этого не слышать. Пусть это ложь — всё равно лучше не слышать. Он ощущал: вот-вот будет произнесено что-то, чего уже нельзя будет забыть.

— Вы знали, что у Чаояна была младшая сестра по имени Сян? Младшая дочь в роду Ша Намай.

Хуаньша облизнула губы. Это был отвратительный жест — словно змея, облизывающая губы перед лягушкой.

— Они любили друг друга. Родные брат и сестра. Сян родила ребёнка и умерла. Этим ребёнком были вы, молодой господин.

Она произнесла это с торжеством в голосе. Сердце Чэня покрылось льдом, но он не почувствовал ни удара, ни потрясения. Только смотрел на Хуаньша холодными глазами.

— Какая нелепость!

— Вы не верите?

— Как я могу в это поверить?

Хуаньша болезненно скривилась. 

«Она хочет причинить мне боль» — понял Чэнь. Он пытался отвергнуть слова Хуаньша именно этой мыслью. Это не может быть правдой. Он не хотел, чтобы это было правдой. Не может быть.

— Довольно. Я больше никогда сюда не вернусь. Прощай.

Он встал и направился к двери.

— Я всем расскажу! — Хуаньша закричала вслед, почти в отчаянии. — Порождение брата и сестры не должно быть главой рода! Наследником должно быть дитя Сяоцюань! Иначе это будет слишком жестоко для неё!

Чэнь попытался уйти, не обращая на неё внимания. Хуаньша бросилась за ним.

— Пока вы не возвращались из столицы, я думала, что наследником будет Хэн. Но Чаоян взял для вас жену из вассальной семьи и объявил законным наследником!

Чэнь невольно обернулся.

— Отец сказал такое?

— Вы не слышали? Так и сказал. Это же несправедливо! Бедная Сяоцюань даже явилась с того света!

«Вот почему».

Она сказала, что это призрак матери. Чушь это или самовнушение — неизвестно. 

Чэнь вздохнул.

— Я ничего не видел. Совсем ничего, — пробормотал он и взялся за ручку двери. Та со скрипом распахнулась.

На пороге стоял человек.

Прежде чем Чэнь успел понять кто это, его обдало порывом ветра. Сзади раздался жуткий, резкий, почти птичий крик. 

Кричала Хуаньша. А человеком на пороге был его отец. Чэнь осознал это, лишь когда тот уже мелькнул за его спиной.

Он в шоке обернулся и увидел, как отец вонзает меч, вытащенный из груди Хуаньша, в её горло. Руки и ноги Хуаньша разметались в разные стороны, грудь была залита кровью. В тот миг, когда Чэнь открыл дверь, отцовский клинок уже пронзил её грудь.

— Ах...

Губы дрожали, но он не мог вымолвить ни слова. И хотя он не шевелился, дыхание стало тяжёлым и неровным. 

— …Я щадил её из жалости.

Голос отца прозвучал тихо и холодно, с едва слышным презрением.

— Я знал, что она болтает всякий вздор, но игнорировал как пустую болтовню. Мне следовало покончить с этим раньше. Ещё тогда, когда умерла её госпожа.

«”Госпожа” — это моя мать?»

Отец вытащил клинок из горла Хуаньша. Кровь хлынула фонтаном. Было непонятно, дышит она или мертва; тело дергалось и билось в судорогах.

Отец обернулся, и Чэнь встретил его взгляд. В тот же миг он понял: всё, что говорила Хуаньша, было правдой. 

Его бросило в дрожь.

— Это... не может быть правдой, отец...

Голос срывался и дрожал. 

Это ложь. Этого не может быть…

Чаоян развернулся, прошёл вглубь комнаты, поднял жаровню и опрокинул содержимое на пол — угли рассыпались по половицам вместе с золой. Искры полетели на полог, и тот вспыхнул в мгновение ока. Глядя на пламя, он сказал:

— Почему это должно быть неправдой?

Он говорил тихо.

— Я всегда любил только Сян. Если бы не проклятие Ша Намай, она была бы жива.

Проклятие Ша Намай. Младшая дочь в семье умирает в пятнадцать лет. Проклятие, что терзало их род из поколения в поколение. Чтобы избежать его, глава рода всегда удочерял девочку, которая умирала вместо дочери — жертва вместо жертвы.

— Вы не нашли замену?

— Нашли. Но Сян не знала об этом и встретила пятнадцатый год в неведении. Когда приёмная дочь умерла, она узнала правду и не смогла вынести. Взяла вину на себя и умерла…

— …После того, как родила тебя.

Рулоны ткани на полках вспыхнули ярким пламенем, обжигая стену. Огонь перекинулся на тело Хуаньша. Едкий запах ударил в нос, и Чэнь закашлялся. Пламя трещало, воздух наполнился дымом.

Чаоян неторопливо, без малейшей спешки, взял сына за руку и вывел его наружу. Холодный воздух остудил кожу, дыхание выровнялось. Чэнь оглянулся: из-под соломенной крыши валил дым, из окна рвалось пламя.

Безучастно глядя на пылающий дом, он не решался задать отцу вопросы, которые застряли в горле.

«Не потому ли Сян умерла что носила под сердцем ребёнка?»

«Не потому ли, что не смогла вынести участи зачать дитя от запретной связи?»

— Ты — единственный драгоценный сын, дарованный нам с Сян. Когда ты появился на свет, я был так счастлив, что не передать словами. Для меня нет и не может быть другого наследника, кроме тебя. Больше не позволяй никому смущать своё сердце.

Услышав слова отца, донесшиеся из-за спины, Чэнь рухнул на землю.

Как давно он ждал этих слов. Как долго он мечтал о них, зная, что никогда этого не услышит. И вот теперь…

«Только не так... Не в такой ситуации я хотел услышать эти слова…»

Он впился ногтями в землю. Всё рушилось у него под ногами — всё, что было прежде. Чем были все эти годы? Во что он верил? Во что верить теперь и как жить дальше — он не знал.

Чэнь закричал — нет, завыл. И в этом зверином вое было всё его горе.

К рассвету дом сгорел дотла. В темноте поднимался белый дым, и сквозь него смутно проступали обугленные останки стен. Отца нигде не было видно, и, что странно, ни один человек так и не прибежал на пожар.

Стоя перед пепелищем, Чэнь услышал завывание зимнего ветра… но самого ветра не было. Кусты качнулись, и в темноте мелькнули два светящихся глаза. Он вздрогнул, однако обладатель этих глаз тут же скрылся. Обезьяна? Другой зверь? Или, может…

Чэнь побрёл не разбирая пути. Нетвёрдыми шагами спустился с горы, вышел на дорогу. Горизонт только-только начинал светлеть, и ни одного прохожего не было. 

Широкая дорога. Дорога, которую проложил Ша Намай. Прежде при одном её виде он испытывал гордость — теперь же дорога казалась ему проклятой, и каждый шаг по ней был, словно по острым камням.

Ноги несли его прочь от усадьбы Ша Намай. В гавань. В столицу. Нужно было доложить Гаоцзюню.

«Я больше не вернусь сюда. Никогда».

Отец, наверное, будет ждать его обратно. Считает само собой разумеющимся, что тот вернётся: ведь Чэнь должен стать главой Ша Намай.

«Я никогда не вернусь».

Он смотрел на морской простор, залитый светом восходящего солнца, и ждал отплытия. 

———— ⊱✿⊰ ————

Корабль шёл из Хэчжоу три дня и причалил в порту провинции Гаочжоу. Отсюда до столицы добираются вверх по реке водным путём.

Сойдя на берег, Чэнь заметил вокруг необычную суматоху. Не успев предположить причины, он увидел в открытом море нечто невообразимое. Должно быть, переполох начался ещё на подходе к порту, но он крепко спал и ничего не заметил.

Над морем поднимался дым. Нет, скорее облако.

— Извержение...

Слово донеслось из толпы. Подводный вулкан. Столб дыма то вздымался, то оседал, но не исчезал. Одни говорили, что это длится уже три дня, другие уверяли, что пять. 

Присмотревшись, Чэнь разглядел на том берегу, у кромки острова Цзедао, нечто похожее на красный песчаный пляж. А там, где, судя по всему, происходило извержение, из воды поднималось маленькое чёрное пятно, похожее на островок: вылившаяся лава застывала и становилась сушей.

Люди вокруг объясняли друг другу происходящее, и на лицах у всех была тревога. Вулканический пепел долетал и сюда, в порт, постепенно распространяясь всё дальше; земля под ногами была покрыта белёсым налётом. Страшно было даже представить, что будет, если лава продолжит нарастать и доберётся сюда.

«Интересно, Его Величество уже знает?»

Наверняка вести уже давно дошли. Оглядевшись, он заметил, что вокруг метались туда-сюда чиновники, и среди толпы мелькали солдаты военного управления. Переправа на остров Цзедао была прекращена, но корабли в столицу ещё ходили. Правда, все суда были до отказа заполнены теми, кто пытался бежать; порт гудел, как растревоженный улей.

«Что же делать?»

Пока он раздумывал, позади раздался знакомый голос.

— Разве это не старший сын Ша Намай?

Голос, в котором сочетались хрупкая нежность и холодное достоинство… Чэнь резко обернулся.

Шоусюэ.

«Не может быть. Как она здесь оказалась?»

Она была одета в мужской халат, чёрные волосы убраны в хвост. Рядом стояли двое молодых людей в таких же халатах, с удивительно красивыми лицами; чуть поодаль — военные, видимо, сопровождающие. 

Он чуть не произнёс «Супруга Ворона», но осёкся. Преклонять колени на людях было бы слишком заметно, поэтому он подошёл ближе и ограничился почтительным поклоном. Шоусюэ взглянула на его лицо.

— Ты бледен.

Чэнь коснулся щеки. Должно быть, он выглядит ужасно. Шоусюэ изящно повернула носок туфли в сторону города.

— На остров Цзедао переправы нынче нет, и наместник пригласил нас в усадьбу. Давай выпьем чаю.

«Следуй за мной» — вот что это значило.

— Коли устал, неплохо бы чаю испить.

Она ничего не спросила, ограничившись лишь этими словами. Глядя на её маленькую, удаляющуюся спину, Чэнь внезапно ощутил в груди тепло.

Ему захотелось прямо сейчас упасть на колени, склониться до земли и вцепиться в неё, как в единственную опору. 

Мир перед глазами затуманился, и Чэнь, не находя слов, поднял лицо к небу.

———— ⊱✿⊰ ————

Ян Шэ Цыхуэй плыл вверх по реке на судне, гружённом солью. Горный хребет вдали был покрыт снегом. Река дальше, должно быть, замёрзнет, и ему придётся пересесть на коня.

Добравшись до городка у подножия Северных гор, в провинции Лочжоу, он причалил и велел всем отдохнуть. В каждом посёлке по пути Цыхуэй ненадолго задерживался, осматривался и собирал сведения о том, что творится в стороне Северных гор. Продвижение замедлилось, но информация была важнее. Даже если северные племена что-то замыслили, действовать они начнут нескоро.

Взяв двух из своих людей, Цыхуэй направился на городской рынок. Его свита состояла из крепких и выносливых мужчин. Он выбрал их не только для этой поездки — так было заведено уже давно. Мешки с солью тяжелее зерна, и слабые люди не могли с ними управиться.

Те, кто жил в глубине гор, тоже были крепким народом. Жизнь в горах сама по себе трудна: пахотных земель мало; большинство живёт тем, что рубит деревья на дрова и уголь, но зимой это становится почти невозможным из-за снега. Они охотятся, разводят скот, но всё же на равнине заниматься этим куда легче. Однако горцы в один голос твердили, что не могут представить свою жизнь без гор. Что ж, каждому своё. 

Закупаясь на рынке, Цыхуэй наткнулся на молодого человека, по виду торговца, который топтался у обувной лавки и объяснялся с хозяином. Видимо, его башмаки полностью промокли в снежной грязи, и он оказался в затруднении. Цыхуэй покосился на его ноги: на нём были парчовые башмаки. И он сам, и его слуги были одеты в шёлк. Выглядит богато, да в снежном краю бесполезно. Этим пользовался торговец, нахваливая дорогущие, но бесполезные сапоги. Хотя и считая это лишним, Цыхуэй всё же вмешался в их разговор.

— Погоди-ка, юноша. Послушай совета, бери вот эти.

Он указал на сапоги из шкуры яка, стоявшие у прилавка. Молодой человек удивлённо обернулся. Хотя черты лица были суровыми, в нём чувствовалась мягкость, и держался он соответственно — спокойно и мягко.

— Шкура яка тёплая. Сейчас важней всего защита от холода, а не красота и вышивка.

Сапоги, на которые указал Цыхуэй, доходили до колена; носок был чуть загнут вверх, защищая от попадания снега, а длинная ворсистая шкура отталкивала воду. И главное, они были исключительно тёплыми. Яки — это длинношёрстные быки, которых разводят люди, живущие в заснеженных горах.

— Господин Ян Шэ, нехорошо получается...

Хозяин лавки скривился. Это был его старый знакомец. Вероятно, он собирался обмануть этого юношу, который выглядел весьма состоятельным.

— Не надо уж так наглеть-то, — бросил Цыхуэй, глядя на него без всяких церемоний, и снова обернулся к молодому человеку, растерянно переводившему взгляд с одного на другого. — Куда изволите путь держать?

— В Северные горы...

— В таком-то виде?

Цыхуэй покачал головой с нескрываемым изумлением. Юноша смутился.

— Я надел несколько слоёв, с ватной подкладкой. Этого недостаточно?

— Замёрзнуть насмерть надумали? Здешние горы не чета обычным.

— В нашем краю в горах тоже бывает снег, и я думал, что хорошо подготовился.

Цыхуэй покачал головой.

— Купите одежду из плотной шерсти. И овчинную шубу, и соболиную шапку с ушами.

Юноша слушал внимательно, не перебивая. Когда Цыхуэй закончил, он отступил на шаг и церемонно поклонился со сложенными руками.

— Благодарю от всей души. Стыдно признаться, но я здесь впервые, и понятия не имею, какие вещи уместны. Понимаю, что прошу лишнего, но не могли бы вы составить мне компанию?

Уж это явно было лишним. Цыхуэй открыл рот, чтобы отказать, но передумал. Потому что следующие слова юноши остановили его.

— Прошу прощения за запоздалое представление. Я — второй сын знатного рода Ша Намай из Хэчжоу, моё имя Хэн, — Юноша чуть помолчал. — Господин Ян Шэ.

Хэн улыбнулся мягко и учтиво, но в глазах его была пустота.