Глава 17.
Кейни пролежал в постели всё утро, притворяясь спящим, точно так же, как накануне притворялся, что читает, хотя на самом деле его глаза следили за каждым словом в каждой строчке на каждой странице. Однако он совершенно не помнил сюжета и не смог бы назвать заглавие, даже если бы его об этом спросили.
Он дважды порывался встать, но всякий раз снова падал на подушку, не желая прилагать никаких усилий. Спина затекла, мышцы ныли, а голова раскалывалась от недосыпа. Один раз он было задремал, но тут на него стремительно налетел вертолет, и лопасти с гулом рассекали воздух прямо над его головой.
После этого он следил за тем, чтобы глаза оставались открытыми.
Когда перед самым рассветом он услышал, как еноты копаются в мусорных баках, ему пришла в голову мысль схватить ружье и перестрелять всех этих мелких гадов, но вместо этого он лишь зарылся лицом в подушку, пытаясь отгородиться от шума.
Он слышал, как Вена зашевелилась, едва забрезжил свет; слышал, как она одевается и в темноте пробирается в кафе. Слышал он и то, как несколько минут спустя пришла Молли О: понял, когда она на цыпочках вошла в комнату и стала наблюдать за тем, как вздымается и опускается одеяло — верный признак того, что он еще жив.
Слышал он и обрывки разговора, доносившиеся из-за двери: Молли О и Вена перешептывались, обсуждая то, что не предназначалось для его ушей.
«...глупая затея, Вена... ты же не ковбой...»
«...все шло отлично, пока не появился этот вертолет...»
«...ради всего святого...»
«...спрашивала его о Вьетнаме...»
«...он тебе рассказал?..»
«...нет, ни слова не сказал...»
На мгновение Кейни подумал, не позвать ли ее, не попросить ли войти и присесть на край кровати, пока он будет рассказывать — рассказывать всё, от начала до конца; но тут он почувствовал, как перехватило горло, а во рту пересохло точно так же, как бывало всякий раз, когда лысеющий психиатр из госпиталя для ветеранов поворачивался к нему и улыбался. «Кейни, кажется, мы тебя еще не слышали».
Его прозвали Док Дрожь, из-за того, как у него тряслись руки, когда они рассказывали свои истории. Порой дрожь была такой сильной, что он не мог ни раскурить трубку, ни сделать запись на планшете. И все же каждый понедельник и четверг он приходил и собирал их в круг на то, что называл «Часом общения».
«Разве тебе не о чем сегодня рассказать, Кейни?»
Как ни старался Док Дрожь, Кейни хранил молчание. Иногда, когда в палате гасили свет, Кейни лежал без сна, пытаясь придумать, что сказать на следующем занятии. Но нужные слова никак не находились.
«Понимаешь, Кейни? Потому это и называется «Час общения»».
Несмотря на громкое название, которое Док дал этим сеансам терапии, Кейни чувствовал, что он здесь чужой; он понимал, что у него нет ничего общего с этими людьми... людьми, лишившимися глаз, рук, яичек... людьми, которых кормили через трубки в животе... людьми, которые сидели, обхватив себя руками и раскачиваясь, глядя в пустоту невидящим взглядом. Эти люди отдали части своих тел и частицы разума, чтобы убить врага, которого не видели, чтобы спасти друзей, которых не могли забыть, чтобы захватить клочок земли, который никогда не стал бы их собственностью.
Поскольку время на сегодня вышло, давай начнем с тебя в понедельник, Кейни? Ты не против?
У этих людей было на это право!
А этот пацан? Невежественный, неуклюжий мальчишка, вывалившийся из вертолета, словно десятилетка, сорвавшийся с домика на дереве? Единственное право, которое у него было — это держать свой поганый рот на замке.
***
Когда Кейни наконец выкатился из спальни в своем кресле, Вена и Молли-О попытались вести себя так, будто в том, что он приступает к работе в середине дня, нет ничего необычного. Но они следили за ним украдкой, наблюдая и ожидая, что же будет дальше. Большую часть дня он проводил на кухне, даже когда не было заказов, но был угрюмым и огрызался, придираясь к любому пустяку и видя оскорбление почти в каждом действии женщин.
Он рычал на Вену, потому что не мог разобрать написанное в чеках, и набрасывался на Молли-О, если та не ждала у окна выдачи готовый заказ.
Когда Вильма Драйвер заметила, что он забыл положить сыр в ее бургер, он пулей вылетел из кухни и втиснул ломтик швейцарского сыра между котлетой и булкой.
А когда Лайф Халстед начал резать свой рибай, он совершил ошибку, сказав, что мясо недожарено. Кейни в ответ пронзил стейк вилкой, помчался на кухню и швырнул его обратно на гриль. Когда он вернулся, кусок мяса, насаженный на зубья вилки, напоминал по виду кусок эбонита, а когда он сбросил его на тарелку Лайфа, тот звякнул, словно подкова, ударившаяся о жесть.
Но больше всего досталось Бую.
Кейни отчитывал его за то, что тот оставил открытой дверь кладовой, и орал, когда Буй бросал во фритюрницу слишком много луковых колец, из-за чего кипящее масло переливалось через край. Когда начала мигать люминесцентная лампа, Кейни крикнул Бую, чтобы тот разобрался с ней, а затем ворчал, что парень слишком шумит, затаскивая внутрь стремянку для замены лампы. А когда почти одновременно освободились три столика, он принялся ворчать, что Буй слишком медленно их убирает, и пригрозил: парню стоит поторопиться, иначе он рискует остаться без работы.
К вечеру все уже знали: лучший способ иметь дело с Кейни Пэкстоном — держаться от него подальше. Все, кроме Сэма Келлама.
Вена заметила черный пикап, когда тот подъехал, но сделала вид, что не обратила внимания, и принялась крепить поднос к окну знакомого GMC. Парни из клуба «4-H» заглядывали теперь раза три-четыре в неделю, и каждый старался перещеголять остальных, чтобы привлечь ее внимание. Но на этот раз она задержалась, позволив им флиртовать с ней дольше обычного, чтобы у Сэма было достаточно времени неспешно войти в кафе.
Когда Сэм вошел, Кейни стоял за кассой и выписывал чеки. Он буркнул приветствие, даже не подняв головы. Молли-О поставила на стойку стакан и заказанное им пиво, но Сэм отодвинул стакан в сторону и стал пить прямо из бутылки.
— Выглядишь вымотанной, Молли-О.
— Ну, день выдался долгим, — сказала она, подхватывая пару грязных чашек и направляясь на кухню.
— Твоя официантка, обслуживающая машины, здорово привлекает народ, Кейни.
— Ага.
— Снаружи прямо как на авто аукционе.
Кейни вырвал чек из книжки и прикрепил его к счету на стойке.
— Удивительно, что может сделать для дела хорошая официантка, а?
— Да.
— Должно быть, она оказывает какие-то особые услуги. — Сэм ухмыльнулся кривоватой улыбкой, давая понять, что знает, как всё обстоит на самом деле, но Кейни проигнорировал его.
Когда Вена проскользнула внутрь, стараясь остаться незамеченной, Сэм развернулся на табурете и окинул ее оценивающим взглядом, словно раздевая.
— Слушай, Вена, я не увидел тебя в том автобусе. А одному мне ездить не в кайф. Но, говорят, ты променяла автобус на лошадь. — Сэм сделал долгий глоток из бутылки, затем вытер рот тыльной стороной ладони. — И чем вы там занимались? В ковбоев и индейцев играли?
Кейни и Вена переглянулись, она подошла к одному из дальних столиков и склонилась над своей недоеденной порцией, которая уже успела остыть.
Сэм допил пиво до дна и протянул бутылку в сторону Вены.
— Как насчет еще одной такой?
— Я сам, — сказал Кейни, уже потянувшись к холодильной витрине под стойкой.
— Да, Кейни, говорят, это чуть ли не самое оживленное место в городе. Дела идут так хорошо, что тебе пришлось нанять помощницу.
Кейни поставил свежее пиво на стойку, взял пустую бутылку и ловким движением забросил ее в мусорное ведро под окном.
— А еще говорят, что это место стало международным. Настоящий плавильный котел.
— Может, люди слишком много болтают.
— И то верно, Кейни. И то верно. А то ведь ходят дурные слухи, будто ты нанял себе гука. Но я говорю им не болтать ерунды. Говорю, что в этом нет ни капли правды, потому что знаю: ты слишком умный человек, чтобы делать такую глупость.
Когда две пары средних лет встали из-за столика у входа и принесли счет к кассе, Кейни принял деньги и буркнул: «Спокойной ночи».
Едва они вышли за дверь, из кухни выбежал Буй с пластиковым тазом.
— Ну, похоже, я ошибся, Кейни, — сказал Сэм. — Похоже, то, что я слышал, вовсе не слухи.
Кейни вытащил из кармана сигарету и, не сводя глаз с Сэма, закурил.
— Выглядит как гук, пахнет как гук, значит, это гук и есть.
Сэм наблюдал за тем, как Буй убирает со стола, за которым только что сидели посетители.
— Как тебя зовут, гук?
Буй, всецело поглощенный работой, и отчаянно стремящийся угодить Кейни, не замечал разговора, который велся у стойки.
— Эй! — крикнул Сэм. — Я спрашиваю: как тебя зовут?
Молли-О, услышав гневные нотки в голосе Сэма, подошла к дверному проему кухни, прижав руку к груди. Вена отодвинулась от стола, за которым ела, ножки ее стула с визгом проехались по полу.
Буй, улыбаясь несмотря на то, что прекрасно понимал: вопрос этого человека продиктован вовсе не дружелюбием, ответил:
— Меня зовут Буй Кхань.
— Парень, значит? Ну что, парень, похоже, ты неплохо устроился здесь, в старых добрых Штатах.
— США — очень хорошо.
— Да, чертовски хорошее место, если есть работа и те, кто готов тебе задницу лизать.
— Сэм, к чему ты клонишь? — спросил Кейни.
Сэм резко развернулся и подался вперед, опираясь на стойку.
— Какого хрена ты творишь, Кейни? Что этот узкоглазый ублюдок здесь делает?
— Сэм, с чего это ты...
— У нас тут парни из города так и не вернулись из Вьетнама. Сын Билла Отта, паренек Финч. Муж Минни Харуэлл, Фрэнк. И что ты с ним тут делаешь, а? Тычешь нас в это носом?
— Ну, Сэм, если у тебя дерьмо на носу, значит, совал ты его не туда, куда надо.
Глаза Сэма сузились, а по щекам расползлись пятна цвета сырого мяса.
— Мы там оставили немало хороших ребят, Кейни, и вполне возможно, что тот гук, который у тебя работает, выпустил пули, убившие их.
— Эта чертова война закончилась двенадцать лет назад, Сэм. Какой смысл...
— Это значит, мы теперь должны их любить? Хлопать по плечу, отдавать им рабочие места, которые нужны американцам?
— Тебе нужна работа, Сэм? А то, если нужна, я, пожалуй, мог бы тебя нанять.
— Что с тобой, черт возьми, такое, Кейни? Думаешь, раз вернулся в инвалидном кресле, так всё понял? Так вот, я тебе кое-что скажу. Мы воевали там не для того, чтобы...
— Мы? Надо же, не знал, что ты там был, Сэм. Я слышал, ты отсиделся на севере. «Мы», как же!
Медленно двигаясь, Сэм подал плечи вперед, плашмя положил обе руки на стойку и сжал кулаки.
— Мистер Чейни, — произнес Буй напряженным голосом, — я иду домой. Ладно?
Сэм обернулся, не сводя глаз с Буя.
— Домой собрался, парень? Ну, гляди в оба. Попадешь в аварию, покалечишься, горя не оберешься. Ни работать, ни машину водить не сможешь, а то и сам себя прокормить или задницу подтереть не сумеешь. Может быть...
— Мистер Чейни? — Буй начал было подходить к стойке. — Я закончил работу и...
Неожиданно Сэм схватил бутылку пива за горлышко и замахнулся на Буя, но Кейни перехватил его руку на обратном движении, швырнул бутылку в сторону — она полетела через весь зал и врезалась в вывеску «Курс» на витрине, а сам в это время прижал руку Сэма к стойке, вывернув ему запястье, словно куриное крылышко.
— А теперь слушай меня, — сказал Кейни почти шепотом. — Тронь его и до конца жизни будешь бояться меня. Каждый раз, когда будешь лезть в постель к женщине, каждый раз, когда будешь поворачивать ключ в замке зажигания своего грузовика, каждый раз, когда увидишь движение в тени.
Сэм, оскалив зубы и зажмурившись от боли, процедил:
— Ну и что ты сделаешь? Переедешь меня на своей инвалидной коляске?
Кейни надавил на запястье Сэма сильнее, так что послышался хруст. Сэм застонал, на лбу у него выступил пот.
— Сэм. Доебешься до него и я доебусь до тебя...
Отпустив руку Сэма, Кейни оттолкнул его от стойки.
— А теперь, вали отсюда.
Единственным человеком внутри, кто пошевелился до того, как грузовик Сэма с ревом умчался прочь, был Кейни. Он схватил ручку и чековую книжку и вернулся к оплате счетов. Затем, не поднимая головы, он сказал: «Буй, убери разбитое стекло».
***
Вена не знала, что именно ее разбудило, пока не увидела в другом конце комнаты вспышку зажигалки Кейни. Он сидел у окна, тонкий луч лунного света падал ему на лицо. Он не обернулся, когда она приподнялась, опираясь на локоть, а продолжал неотрывно смотреть куда-то в темноту за окном.
— Мы знали, что высадка будет жаркой, — сказал он. — 454-й батальон прижали к земле в долине, вплотную насев на них, так что мы не могли вызвать артиллерию, чтобы зачистить всё перед посадкой.
Кейни медленно затянулся сигаретой, дым вился в сторону оконного стекла.
— Я летел в третьем «Хьюи» и видел, как заходили первые два: вьетконговцы лупили по ним из всего, что было под рукой. Зенитки, пулеметы, гранаты. Наш пилот зашел на посадку стремительно. Мы знали, что он не будет сажать машину, не хотел давать вьетконговцам лишнюю мишень, поэтому парни начали спрыгивать, когда до земли оставалось еще футов пятнадцать. Я и паренек рядом со мной уже стояли на полозьях, готовые прыгнуть, когда в нас попали. Парню оторвало ногу прямо по колено. Срезало начисто. Он подался вперед, глядя, как она падает... а когда она ударилась о землю, он указал на нее пальцем и крикнул: «Вон она!» — словно думал, что сможет вернуться и забрать ее.
Кейни умолк и некоторое время курил, в комнате стояла такая тишина, что Вена слышала шипение табака на кончике сигареты.
— Пилот дал полный газ, и «Хьюи» свечой ушел вверх, словно чертова ракета. Футов на триста-четыреста. Он пытался вытащить нас оттуда и, возможно, ему бы это удалось, но в нас попали снова.
Вена осторожно встала с дивана, накинула на плечи халат Кейни, затем бесшумно пересекла комнату и села на край его кровати.
— Дальше был страшный толчок, нас с пацаном отбросило назад, вертолет трясло как бешеный. Потом он завалился на бок, и всё полетело наружу. Пацан вылетел первым, проскользнул прямо мимо меня. И помню, как мне было его жаль. Ему предстояло лететь вниз целую вечность. И было полно времени, чтобы об этом подумать.
Пепел с сигареты осыпался, скользя по рубашке Кейни.
— Он был совсем мальчишкой, — сказал Кейни.
Он бросил сигарету в пепельницу и смотрел, пока не погасли красные угольки.
— Он был совсем мальчишкой.
Несколько мгновений они сидели неподвижно. Затем Вена нарушила тишину: она взяла Кейни за руку, переплетя свои пальцы с его там, где они лежали, очерченные полосой лунного света.
