Декабрь 1985
Кейни включил свет над кроватью и потянулся за остатками вчерашнего кофе... на дне щербатой керамической кружки остался лишь один холодный, с маслянистой пленкой глоток.
Он пытался убедить себя, что все еще спит, с тех самых пор, как около трех часов ночи услышал грохот мусорных баков за кафе. По крайней мере, ему казалось, что было три часа. Молли-О выдернула из розетки часы, стоявшие на комоде, чтобы подключить две гирлянды, которыми она украсила чахлую рождественскую елку в углу.
Кейни говорил ей, что не хочет елку у себя в комнате. Он утверждал, что одной — той, что она поставила в зале рядом с музыкальным автоматом, — вполне достаточно, но пытаться запретить что-то Молли-О было все равно что объяснять четырехлетнему ребенку, почему не стоит совать фасолину в нос. Поэтому, когда она начала таскать мешки с сосновыми шишками и спутанные мотки красной мишуры, Кейни промолчал и не стал путаться у нее под ногами. Он проиграл достаточно битв, чтобы понимать, когда пора сдаться.
Воодушевленная его молчанием, Молли-О с головой ушла в украшательство. Разобравшись с елками, она подвесила алюминиевые звезды к потолочному вентилятору, но те запутались в лопастях, из-за чего мотор замкнуло.
Она развесила серебристые «сосульки» на бельевой веревке, протянутой через всю комнату, но каждый раз, когда открывалась дверь, украшения соскальзывали и падали прямо в тарелки со спагетти или миски с овощным рагу. Она принесла коробку старых кукол Барби с растрепанными волосами, принадлежавших ее дочери, украсила каждую веточкой омелы и усадила их верхом на держатели для салфеток. Ей приходилось разводить им ноги в стороны — словно в шпагате, — так как это был единственный способ закрепить их скотчем, но эта нелепая поза вызывала сальные шуточки у буровиков, которые каждое утро заходили сюда позавтракать.
Не смущаясь мелких неудач и ограниченности окружающих, Молли-О продолжала свое дело. Она притащила леденцы-трости, праздничные растения и пластиковых эльфов, развешивала венки, нанизывала на нитку попкорн и крепила картонные колокольчики. Напоследок она съездила в «Уол-Март», где купила рождественский вертеп тайваньского производства. Она установила его в центре стойки и уложила крошечного младенца Иисуса — с весьма своеобразными, восточными чертами лица — в бамбуковые ясли.
Закончив работу, Молли-О оглядела закусочную и заявила, что она похожа на рождественскую сказку. Кейни же сказал, что это напоминает китайский карнавал.
Впрочем, мысли о Рождестве его сейчас не занимали: он ворочался, а потом сбросил одеяло, отчего лежавшая на постели книжка в мягкой обложке улетела на пол. Пробормотав извинения в адрес писателя Луиса Ламура, Кейни потер виски — там начинала пульсировать головная боль. Он снова подумал о сне, но решил, что это бесполезно. Он знал: стоит выключить свет и уткнуться лицом в подушку, как в голове вновь возникнут всё те же образы — бесконечные повторы сцен, где он был единственным действующим лицом... спектакль одного актера…
***
В трехстах милях оттуда, на стоянке у Канзас-Сити, Вена Тейкс-Хорс (прим. В данном случае имя индейское Vena Takes Horse – досл. Вена «Уводящая лошадь» — это классическое «имя за заслуги» (* deeds name *). Контекст подвига: В культуре кроу лошади были главным мерилом богатства и воинской доблести. Угнать лошадь из вражеского лагеря (обычно у племен сиу или черноногих) средь бела дня или незаметно ночью считалось высшим проявлением храбрости. Тот, кто совершал такой подвиг, получал имя «Берет Лошадь» или «Угнавший Лошадь», которое затем перешло к его потомкам как фамилия) приоткрыла окно пассажирской двери, закурила «Уинстон» и выдохнула дым в холодный предрассветный воздух.
Водитель огромной фуры — сморщенный человечек, называвший себя Кобвеб, — спал на полке за сиденьем. Он пытался уговорить Вену перебраться назад к нему, но, когда она послала его к черту, настаивать не стал. Сказал, что сон пойдет ему на пользу больше, чем секс, и оставил ее одну в кабине. Он подобрал ее на трассе 59, к югу от Су-Фолс, но особого разговора между ними не завязалось. Кобвеб больше болтал по рации, что Вену вполне устраивало: она и сама не любила пустую болтовню.
Она выбросила окурок в окно, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Она не спала еще с Южной Дакоты и надеялась, что теперь наконец провалится в сон, но каждый раз, когда мимо по шоссе проезжал грузовик, у нее внутри что-то сжималось, заставляя сердце биться чаще. Ей было трудно сидеть смирно.
Вена подумывала о том, чтобы поискать другую попутку, но незадолго до остановки хлынул сильный дождь, и в каплях, бивших по лобовому стеклу, она заметила ледяную крошку. Холод ее не особо пугал, а вот дождь она не любила. Терпеть его не могла.
Наконец решила оставить попытки уснуть, она переложила на соседнее сиденье свою дорожную сумку и выудила оттуда начатую плитку шоколада, но, прежде чем успела развернуть обертку, услышала какой-то шум — странный звук, который не могла опознать.
Сначала она подумала, что это Кобвеб — может, он поскуливает во сне, как это иногда бывает с мужчинами, когда они не боятся показать свой страх. Но, услышав звук снова, она поняла: он доносится снаружи, откуда-то из темноты. Если бы она могла убедить себя, что слышит лишь визг шин на мокром асфальте или стук ледяной крошки, отскакивающей от кузова грузовика... если бы ей удалось в это поверить, она не стала бы выбираться из кабины и спускаться на землю, не ощутила бы, как дождь со снегом хлещут по лицу, прибивая мокрые волосы к голове.
Она направилась к фонарным столбам, окружавшим площадку для отдыха, но, снова услышав тот звук и поняв, что он доносится со стороны шоссе, развернулась и пошла в ту сторону.
Теперь звук был слышен отчетливее — высокий, жалобный вой. Когда она пересекала полосу травы, отделявшую площадку от скоростной магистрали, из-за поворота выехала машина; ее фары прорезали темноту, луч метнулся в сторону разделительной полосы, и в этом мимолетном отблеске — за мгновение до того, как автомобиль промчался мимо, — она увидела что-то лежащее на дороге.
Она побежала, но, добравшись до обочины и увидев, что там творится, замедлила шаг — так поступают люди, когда от охватившего их ужаса перехватывает дыхание.
Посреди дальней полосы лежала маленькая черная собака; одна ее лапа была оторвана в коленном суставе, и из раны торчал скользкий серый тяж вены, сочащийся кровью на мокрый асфальт. Собака, распластавшись на боку, пыталась вылизать, вернуть к жизни пятерых мертвых щенков — от их еще теплых тел поднимался пар... И когда Вена шагнула на дорогу, собака подняла голову, нашла взглядом ее лицо и сумела слабо вильнуть безжизненным черным хвостом.
***
Неподалеку от дома Кейни, в парке трейлеров «Кози Оукс», Молли-О выглядывала в окно своего пятидесятифутового «Скайлайна», всерьез подумывая о том, чтобы тайком пробраться к соседям и сорвать «музыку ветра», которая уже просто сводила ее с ума. Она, пожалуй, так бы и сделала, но боялась, что наступившая тишина разбудит всю округу. Она не спала с трех часов ночи и с самого начала поняла, что день не задастся. И оказалась права.
Все началось с того, что она схватила тюбик мази «Бен-Гей» вместо зубной пасты, ударилась бедром о выдвижной ящик комода и уронила в слив раковины один из своих новых накладных ногтей. Но это было только начало.
Она обнаружила мышиный помет на кухонном шкафчике, пакет прокисшего молока в холодильнике, всего четыре квадратика туалетной бумаги на рулоне и ярко-красную сыпь, ползущую вверх по шее.
А вот чего она не нашла, так это пары к своему единственному пушистому домашнему тапочку, напора воды, достаточного, чтобы смыть привкус «Бен-Гея» изо рта, или запасного рулона туалетной бумаги.
Можно было бы списать все беды на бессонницу — три часа полудремы и тревожных снов, от которых никак не удавалось избавиться, пока она не встала и не принялась листать старый альбом с вырезками, принадлежавший Бренде. Но плохие ночи были для Молли-О делом привычным. Она жила с бессонницей так долго, что та стала для нее такой же привычной, как непослушный вихор на голове, и такой же уютной, как выцветший халат из синели.
Нет, проблема была серьезнее, чем беспокойная ночь или сыпь. Проблемой было Рождество. Рождество без Бренды. И хотя фотографии, которые она рассматривала ранее, помогли унять неприятный осадок от дурных снов, образы Бренды теперь неотступно преследовали ее весь день.
Бренда, с волосами цвета айвы и упрямым хмурым лицом, стояла под рождественской елкой... трехлетний часовой, ожидающий Сандру Клаус.
Поначалу Молли-О пыталась игнорировать Рождество. Просто думала о декабре как об очередном сером месяце, последних тридцати одном дне в году, четырех долгих неделях, за которые ее счет за пропан вырастет вдвое. Но она не могла не смотреть на рождественский парад на Мейн-стрит, не могла не обращать внимания на оленей из фанеры на лужайке перед мэрией, не могла не слышать, как методистские певчие поют «Радость миру».
Десятилетняя Бренда: тонкие, как соломинки, ноги скрещены в позе кинозвезды, туфли с ремешком на щиколотке — слишком «взрослые» для её детских ног, голову окружает нимб из медных кудрей, а губы выкрашены в солнечно-коралловый цвет запретной помадой.
Но Рождество, словно капризный ребенок, требующий внимания, настаивало на своем. Оно приближалось — с ароматом хвои и звоном колокольчиков, — и Молли-О была не в силах его остановить. От него нельзя было ни спрятаться, ни уклониться; нужно было лишь найти способ пережить этот период, и она придумала новый план.
Она решила сотворить собственное рождественское чудо, чтобы возродить радость в сердце, лишенном ее.
Бренда в тринадцать лет, волосы от черные как вороново крыло, веки подведены темно-синими тенями, короткая кожаная юбка облегает бедра. Она забирается в пикап, одаривая улыбкой ухмыляющегося парня за рулем. Женская улыбка.
С новыми силами и твердой решимостью Молли-О начала свою новую кампанию с того, что бросила пять долларов в ящик Армии спасения, а затем отнесла набор гоночных машинок и две книги Доктора Сьюза в пожарную часть для сбора игрушек для детей. Она купила две елки на ярмарке Киванис, а затем достала картонные коробки с гирляндами и украшениями, посмотрела фильм «Чудо на 34-й улице», подписала рождественские открытки и приготовила сливочную помадку. А потом села и заплакала.
Пятнадцатилетняя Бренда — в ковбойских сапогах и костюме в стиле вестерн, с обесцвеченными, начесанными и уложенными в высокий кок волосами; в одной руке — бутылка пива «Куурс», в другой — гитара; она стоит, зажатая между двумя узкобедрыми музыкантами, рядом с потрепанным фургоном, на борту которого красуется надпись: Бренда Би и «Бэд Экс Бойз».
Удрученная обилием рождественской атрибутики, Молли-О погрузила всё в машину и отвезла в «Сигнал», где провела три дня, украшая помещение к празднику для Кейни. Она притворялась, что ей это нравится, и заставляла себя улыбаться. Но ничего не вышло. Напускное праздничное настроение осталось в кафе — словно фартук, который можно было легко надеть и так же легко снять. Здесь же, в ее собственном трейлере, ничто не напоминало о том, что до Рождества остались считанные дни. Ровным счетом ничего.
***
Буй Кхань быстро опустошил шкаф, хотя вещей у него было немного: ветровка, трое брюк, полдюжины мятых рубашек — плохо сидящие на нем обноски из благотворительного магазина, где он обычно одевался. Он свалил всё в бумажный пакет, а затем выгреб содержимое ящика комода.
Он только успел войти на кухню, как услышал, что в переулке за домом остановилась машина, выключил свет и тихо подошел к окну. Он знал, что полиция придет, но надеялся, что это случится не так скоро — надеялся, что к тому времени уже успеет уйти.
Ему не раз доводилось видеть полицейских Хьюстона в кварталах «Маленького Сайгона». Крупные мужчины с жесткими голосами и суровыми взглядами.
Однажды он видел двоих из них: с оружием наготове, они кричали что-то непонятное тайскому пареньку у входа в магазинчик «У Минь Импорт».
Буй затаил дыхание и осторожно, по миллиметру, отодвинул в сторону жесткую оконную штору. Увидев человека, стоявшего всего в трех метрах, он едва не рухнул на пол от страха — ноги подкосились. Но когда глаза привыкли к темноте переулка, он узнал в незнакомце вьетнамца: тот, пошатываясь, прислонился к машине, расстегнул ширинку и принялся справлять нужду.
Буй отступил от окна и стал ждать, пока дыхание выровняется. Ему хотелось сесть и закрыть глаза, но он знал: стоит это сделать, как перед мысленным взором снова возникнет та женщина со светлыми волосами.
Он не помнил, как ее машина вынырнула из темноты прямо наперерез его автомобилю; не помнил ни резкого рывка руля в руках, ни скрежета рвущегося металла, когда машины наконец замерли на обочине. Но он никогда не мог забыть лицо той женщины со светлыми волосами — то, как она, пошатываясь, выбралась из своей машины и начала кричать.
Буй говорил, что отвезет ее к врачу и оплатит лечение, но когда попытался стереть кровь с ее волос, она схватила его за руку и закричала, выкрикивая слова, которых он прежде никогда не слышал.
Он пытался объясниться, говорил, что у него нет ни водительских прав, ни страховки на машину. Потом он отдал ей все деньги, что были у него в кармане, но она продолжала кричать и указывать на свой автомобиль. Буй снова попытался объясниться, заставить её понять, но ему не хватало английских слов. А когда он услышал вой сирен вдалеке, вьетнамские слова хлынули потоком — слишком быстро и громко. Когда он потянулся к ней, умоляя выслушать, она расцарапала ему лицо и разорвала воротник рубашки.
Он хотел бы помочь ей, найти нужные слова, но женщина всё ещё кричала, когда он убежал. И теперь, стоя в пустой кухне, он понимал: надеяться уже поздно.
Машины в переулке не оказалось, когда он снова выглянул в окно, но он не стал зажигать свет и на ощупь добрался до углового шкафчика — пустого, если не считать тяжелого мешка с рисом. Действуя быстро, он развязал мешок, глубоко запустил руку внутрь и вытащил плотный кожаный мешочек. Он не стал тратить время на то, чтобы открыть его. По весу он понял, что деньги всё ещё внутри.
На кухне не было больше ничего ценного — ни микроволновки, ни тостера, даже кофеварки. Буй обходился одной закопченной кастрюлей, тремя пластиковыми стаканами и стопкой пластиковых контейнеров из кафе «Лотос», где он работал.
Он планировал купить хорошую посуду позже, когда приедет Нгует, — белые фарфоровые миски и чашки с золотой каемкой. Он купил бы красивые палочки для еды из слоновой кости и поднос с росписью в виде красных цветов, а Нгует готовила бы "рау кай сао" и "комтьен" с колбасками, а не консервированную рыбу и замороженную пиццу, которыми он иногда питался.
Нгует не понравилась бы американская еда — по крайней мере, поначалу, — но Буй приучил бы её к вкусу жареной курицы и печеных яблок. Он показал бы ей, как американцы едят яйца вилкой, и объяснил бы, почему они пьют чай со льдом. Она бы не поняла — поначалу, — но он помог бы ей, и всё у неё было бы хорошо. Когда она снова будет с ним, всё наладится.
В гостиной было ещё темнее, чем на кухне, но Бую не нужен был свет, чтобы ориентироваться. Он много раз бывал здесь в темноте. И теперь, перед уходом, он собирался зайти туда ещё раз. Святилище, стоявшее на шатком деревянном столе в углу комнаты, было небольшим и скромным. Но стоило ему зажечь свечу, как каменный Будда отбросил на стену огромную тень. Буй зажег от пламени свечи три ароматические палочки, затем отступил назад и опустился на колени.
Он склонил голову и трижды помахал дымящимися палочками в сторону алтаря, а затем, прижав ладони ко лбу, начал молиться. Он молился за своих предков, за Нгует и за женщину со светлыми волосами.
