Глава 16.
Буй вошел в полутемный зал храма так же, как делал это каждую ночь на протяжении последней недели. Но сегодня у него впервые появились зритель.
Она сидела посередине третьей скамьи, одетая в коричневое суконное пальто и серую шапку с отделкой из кроличьего меха. Она теребила ремешки потрескавшейся пластиковой сумочки своими узловатыми черными пальцами, пока не услышала, как позади нее сдвинулись деревянные створки дверей.
Обернувшись на полосу света и увидев темную мужскую фигуру с куском камня в руках, она судорожно сжала сумочку и прижала ее к груди, движение было тихим и медленным, чтобы не привлечь его внимания.
Но Буй не заметил ее в тусклом свете, не услышал, как у нее перехватило дыхание, и не уловил шороха пальто, когда она попыталась съежиться и стать как можно меньше. Бесшумно ступая босыми ногами, он прошел по проходу мимо скамьи, где она притаилась, поставил свою статуэтку Будды на алтарь и зажег высокие свечи в серебряных подсвечниках. Возможно, он закончил бы молитву и покинул храм, так и не узнав о ее присутствии, если бы не услышал шепот, доносившийся из темноты у него за спиной.
«…Господь мне помощник, и не убоюсь: что сделает мне человек?..»
Ей казалось, что она молится про себя, она даже не замечала, как губы складываются в слова, пока Буй резко не обернулся к ней. Пока его взгляд шарил в темноте на границе дрожащего света, в глубине ее горла возник жгучий привкус раскаленной меди.
Буй, застигнутый врасплох в движении, замер. С неестественно повернутой шеей, согнутыми конечностями и телом, словно собранным из неправильно соединенных частей, он напоминал ребенка, застывшего в игре «замри».
Они смотрели друг на друга — неподвижные и безмолвные, словно два странных изваяния в полумраке церкви, каждое из которых было вылеплено страхом перед другим. Они смотрели. И ждали.
Наконец женщина, одной рукой прижимая к себе сумочку, подняла другую над головой. Пока Буи следил взглядом за тем, как она поднимает руку к потолку, он пытался решить, как ему поступить. Можно было бы убежать, но бежать было некуда. Можно было бы объясниться, но он сомневался, что сможет донести до нее суть. И тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову: тоже поднял руку. На несколько мгновений показалось, будто они совершают тайный обряд, доступный лишь посвященным в некий странный союз.
— У меня есть немного денег, — сказала она, — и часы, которые я купила на распродаже за доллар. Ходят они неважно, но, как говорится, за такую цену лучшего и не жди.
Она сделала маленький шажок вперед, затем, дернув плечами, повращала головой из стороны в сторону.
— Придется мне опустить руку, бурсит замучил. — Медленно двигаясь, она опустила руку и потрясла кистью, чтобы восстановить чувствительность. Потом открыла сумочку, достала несколько помятых купюр и протянула их Бую.
— У меня восемнадцать долларов и шесть монет по четверть доллара, — сказала она, — но эти монеты мне нужны для прачечной.
Буй уставился на деньги; лицо его выражало полное недоумение. Затем он опустил руку, пошарил в кармане брюк, достал двадцатидолларовую купюру — ту самую, что Кейни заплатил ему вечером, и протянул ее женщине.
— Да мне не нужны ваши деньги, — сказала она. — Я думала, вам нужны мои. Разве не за этим вы пришли?
— Я даю вам…
— Или вы пришли сюда всё крушить? Осквернить это святое место? — Голос её зазвучал громче, а в глазах вспыхнул гнев. — Что ж, скажу вам так, мистер: можете забрать мои деньги и часы, но я не позволю вам причинить вред Божьему дому. Уж это точно!
— Нет, — сказал Буй, не до конца понимая её слова, но чувствуя её ярость.
— Тогда зачем вам этот большой камень?
— Камень?
— Не притворяйтесь, будто не понимаете, о чём я. — Она указала обвиняющим перстом на алтарь. — Я вижу его там, на столе.
— А-а, — сказал Буй, внезапно всё поняв. — Не камень. Будда.
— Что?
— Будда.
— Сейчас посмотрим. — Она встала, поморщившись от усилия, затем, шаркая, дошла до края скамьи и двинулась по проходу.
Она оказалась старше, чем представлял себе Буй, старше, чем можно было судить по её голосу, сильному и твёрдому. Она сильно сутулилась, из-за чего её пальто провисало спереди, почти до самых щиколоток; щиколотки у неё были толстые и деформированные, так что при ходьбе она опиралась на внутреннюю сторону стоп. А волосы, выбивавшиеся из-под шапочки, были такими белыми, что словно светились изнутри.
Подойдя к столу и склонившись над камнем, она постаралась сохранить дистанцию между собой и Буем.
— Ишь ты, — сказала она. — Видела я такого в одном китайском ресторане. Говорят, если загадать желание и потереть ему живот, то всё сбудется.
Буй улыбнулся и кивнул, обрадованный тем, что, как ему показалось, отношения налаживаются.
Затем женщина сделала шаг к нему и в свете свечи впервые отчётливо разглядела черты его лица.
— Надо же! Вы иностранец, верно? — Она подошла еще ближе. — Кто вы? Мексиканец? Японец?
— Я вьетнамец.
— Вьетнамец? Никогда раньше не видела вьетнамцев, разве что по телевизору, когда показывали войну у вас там. — Не раздумывая, она протянула руку и коснулась щеки Буя, ощупывая кончиками пальцев гладкость его кожи.
Дыхание Буя участилось. Он не чувствовал прикосновения пальцев к лицу с тех пор, как расстался с Нгует; это мягкое, прохладное ощущение вызвало перед его мысленным взором образы, окрашенные в зеленые и золотые тона.
Затем женщина поднесла руку к собственному лицу и потерла кожу под глазами.
— Надо же, какая штука! Мы ведь чувствуем всё точно так же, — сказала она, улыбаясь своему открытию. — Меня зовут Галилея. — Она протянула ему руку. — Галилея Джексон.
— Меня зовут Буй Кхань.
— Буй Кхань? Такого имени я еще не слышала. Знала я одного человека по имени Буй Рэй, но он умер больше тридцати лет назад. Шикарный был мужчина, мастер сладких речей и танцор. От него всегда пахло сиренью. Однажды вечером Буй Рэй танцевал со мной в бальном зале «Биг-Тен» в Талсе. Мы танцевали под каждую мелодию, и…о, как мы смотрелись! На мне было шелковое платье, синее... цвета сапфира; когда он кружил меня по залу, платье скользило по бедрам, шелестело, и казалось, будто оно сделано из меда.
Она вернулась в реальность, оставив того шикарного мужчину в зале «Биг-Тен», танцующим с девушкой в синем шелковом платье.
— Буй Кхань, значит? Что ж, необычное имя, но, кажется, оно тебе подходит. Как по мне, очень даже подходит.
— Я тоже так думаю.
— Итак, — сказала Галилея, снова переключая внимание на статую Буя, —Будда.
— Да, Будда.
— Что ж, думаю, на небесах место найдется для всех нас. Знала я одного еврея, он приезжал к нам и торговал обувью прямо из машины. А моя мама давным-давно работала у одной католической семьи. Хорошие были люди. И против Свидетелей Иеговы я ничего не имею, и против сайентологов, и даже против баптистов, хотя был у меня с одной такой случай, когда я работала в школьной столовой. Одна баптистка решила, что мое имя надо сократить до Гэл. Но ведь нельзя же из-за этого судить обо всех баптистах, правда?
Галилея сделала полшага, перенося вес с одной ноги на другую.
— Слушайте, вы не против, если мы присядем? А то если долго стою, артрит начинает мучить. — Она взглянула на свои деформированные ступни. — Наверное, надо было продолжать танцевать.
Она заковыляла к первой скамье, осторожно опустилась на нее и похлопала по месту рядом с собой, приглашая Буя.
— Вы женаты, мистер Буй?
— Да, женат. — Буй достал бумажник и открыл его, чтобы показать Галилее фотографию Нгует. — Моя жена, — сказал он.
— О, какая хорошенькая. Так на вас похожа, прямо как сестра.
— Много сестер и жена, все во Вьетнаме.
— Это ведь очень далеко, правда?
— Она едет, — сказал Буй. — Нгует едет жить ко мне.
— Что ж, это хорошо, потому что одиночество — это больно, очень больно. Я тоже была замужем, но мой мужчина, Кларенс... его больше нет рядом.
— Муж умер?
— Нет. Он просто однажды уехал и больше не вернулся. До сих пор не знаю почему, да и вряд ли когда-нибудь узнаю. Мы хорошо жили, по крайней мере, мне так казалось. Он ушел, когда нашей девочке было три года. Она его тоже больше никогда не видела.
— Плохо. Очень плохо.
— Церковь — это, пожалуй, всё, что у меня осталось. Моя девочка, Джубили, живет в Мичигане; уехав на север, она сменила имя. Говорит, для бизнеса «Джули» подходит лучше. Имя-то красивое, конечно, но не такое чудесное, как Джубили. Понимаешь, о чем я?
Буй кивнул, словно понимал.
— Вот я и болтаю без умолку. Всё говорю да говорю... Но приятно, когда есть с кем поговорить. Ты часто сюда заходишь?
— Да, я часто здесь бываю.
— Церковь — хорошее место, это уж точно. Конечно, сейчас она совсем не та, что раньше, ох не та. По воскресеньям нас собирается столько, что и пяти скамеек не заполнить. Видишь ли, приход у нас старый. И люди стареют. Многих уже нет в живых, а те, кто остался... ну, они такие же, как я. Или даже в худшем состоянии. Поэтому многие из нас теперь редко выходят из дома, даже в церковь. Когда у нас был свой транспорт, мы почти каждое воскресенье добирались сюда, но лет девять или десять назад наш автобус протаранил самосвал. Какое-то время нас подвозили другие водители, но они либо умерли, либо уже слишком стары, чтобы садиться за руль. Мне, конечно, повезло: я живу совсем рядом, так что могу дойти пешком, если погода хорошая и артрит не мучает. А когда у нас был свой автобус, я пешком не ходила: наш водитель, брат Марвин, всегда останавливался ради меня. Он сдвигал дверь, улыбался и говорил: «Доброе утро, Галилея. Заходи, подвезу тебя». И я садилась на место прямо за ним, мне всегда казалось, что он приберегал его специально для меня. А потом я смотрела, как он ведет машину. О, я любила смотреть, как брат Марвин ведет машину. Его большие руки обхватывали руль. Красивые руки. Длинные, тонкие пальцы. Да он мог бы обхватить меня за талию так, что пальцы сомкнулись бы, и еще место осталось бы. А когда он подавался вперед, чтобы открыть дверь, мышцы на спине бугрились под накрахмаленной рубашкой, словно твердые темные сливы. И шевелюра у него была отличная — ни единого седого волоска. Молодой мужчина, от силы пятьдесят лет. А шея — мощная, крепкая, кожа гладкая, цвета корицы. Мне приходилось садиться на собственные руки, чтобы удержаться и не потянуться погладить шею брата Марвина. О, он был такой...»
Галилея зажала рот ладонью, тщетная попытка хранить молчание.
— Господи, Господи, — проговорила она, скорбно качая головой. — Вот опять я грешу, и где, в доме Божьем.
Буй тоже покачал головой, показывая Галилее, что так же скорбит о ее грехе, как и она сама.
— Я молюсь о своих грехах, мистер Бу. Конечно, я уже слишком стара для чего-то большего, чем греховные мысли, но грех есть грех, будь то дело рук или помысел ума. А в голове у меня целое гнездо грехов. Не то чтобы сплошной грех, заметьте. Я не помышляю ни о краже, ни об убийстве, и стараюсь чтить день субботний... но похоть и злоба? С этими двумя мне никак не совладать. Все думаю: вот состарюсь и похоть уйдет, ан нет, похоже, унесу ее с собой в могилу. А злоба, по-моему, такой же грех, как и все прочие. Наверное, вполне естественно, что я затаила злобу на Кларенса после того, как он поступил со мной и Джубили. Но моя злоба не ограничивается одним Кларенсом, отнюдь. Она простирается во все стороны. Налоговые инспекторы, водители самосвалов, ростовщики. Республиканцы и банкиры — для меня это одно и то же. Хиропрактики. Гадалки тоже. О, этот список можно продолжать бесконечно. Порой я так падаю духом из-за своего исполненного ненависти сердца, что готова просто всё бросить. Но тут Господь говорит со мной, велит идти в церковь и молиться. Молиться истово. Я так и делаю, но толку от этого, похоже, никакого. Я просто не могу перестать грешить.
Буй глубоко вздохнул, и Галилея приняла это за знак сочувствия.
— Вы немногословны, правда, мистер Бу? Мой муж тоже был тихим человеком. Никогда особо не распространялся. Но я думала, это потому, что он вечно читал. А вы сами много читаете?
— Нет, не умею читать по-английски.
— Не умеете? О, как жаль. Вам нужно научиться читать. Знаете, я бы могла вас научить. Я научила свою Джубили читать еще до того, как она пошла в школу. И читала она хорошо. Вечно уткнувшись в книгу, совсем как папаша. Знаете, я теперь читаю не так много, как раньше. Сразу после того, как мой мужчина Кларенс ушел, я лет пять подряд читала эти любовные романы, ну, знаете, такие, в мягких обложках. Читала чуть ли не каждый день. Конечно, они только будоражили меня и наводили на греховные мысли. Но в конце концов я их бросила и взялась за Библию. Подумала: надо бы как-то уравновесить всё внутри. Добро и зло, понимаете? Любовь и ненависть. Но найти такое равновесие трудно. Мне кажется, большинству людей это так и не удается. Их вечно кренит то в одну, то в другую сторону.
Так что теперь я читаю только Библию, хотя вам, наверное, трудно в это поверить после того, как я рассказала о своей похоти.
Но я не хочу, чтобы вы дурно подумали о брате Марвине, он был хорошим человеком. Всю жизнь посвятил служению Богу. Навещал тех, кто не мог выходить из дома. Вел занятия по Библии для мужчин. И всю работу по церкви тоже делал он. Да он мог починить практически что угодно! Был у нас и электриком, и сантехником, и каменщиком, и маляром. Я иногда приходила сюда и помогала ему: сортировала гвозди, мыла кисти, придерживала лестницу.
Но теперь его нет. Погиб в том автобусе, как раз после того, как высадил сестру Мэй Рут. По милости Божьей, она оказалась его последней пассажиркой. А теперь, когда некому следить за хозяйством, наша старая церковь пришла в полный упадок.
— Да, — сказала Буй, оглядываясь по сторонам. — Очень живописно.
— О, когда-то она и правда была красивой, но теперь разрушается. Видите там, в углу: потолочная плитка вся в пятнах и провисла? Еще один сильный ливень и она рухнет нам прямо на головы. А те два окна, заколоченные фанерой, разбило градом больше двух лет назад. Задняя дверь не запирается, бачок в туалете протекает... Всё приходит в упадок. Но ремонт стоит денег, да и нужны крепкие молодые мужчины, вроде брата Марвина, так что даже не знаю...
— Я могу починить.
— Что?
— Я мастер. Могу окно, могу дверь, могу... — Буй указал на просевший потолок, слова для него он еще не знал. «Верх?»
— Потолок?
— Да, я починю потолок.
— Знаете, мистер Бу, это было бы чудесно, просто чудесно. Но мы не смогли бы заплатить вам за работу. У нас... не хватает денег...
— Денег не надо, ни в коем случае! Я починю бесплатно.
— Ох, мы не можем просить вас работать даром. Мы не вправе так поступать. Но вот что я вам предложу. Если вы поможете нам здесь, в церкви, я научу вас читать по-английски.
— Меня? Читать по-английски?
— Конечно! Я буду только рада. С удовольствием займусь этим, если вы хотите.
— Хочу.
— Тогда договорились. Инструменты брата Марвина остались в сарае позади церкви. Там же стоит церковный автобус — жалкая груда металла, но обойти его можно. И пара лестниц там тоже есть.
А если понадобится что-то еще, дайте знать. Я живу чуть дальше по дороге, примерно в четверти мили отсюда. Желтый дом. Ближайший к церкви. Мимо не пройдете. Заходите, я сделаю вам какао, и мы побеседуем. Мне очень нравится с вами разговаривать.
Галилея Джексон выпрямилась, застегнула пальто и направилась к выходу. У дверей она остановилась и обернулась к Бую.
— Как вы думаете, захотите ли вы прийти к нам на службу в воскресенье, или будете искать свою церковь?»
— Свою церковь?
— Ну да, место, куда ходят буддисты.
— Мой храм далеко.
— Да, пожалуй, так оно и есть». — Но запомни вот что, мистер Бу, — сказала она, поворачиваясь и ковыляя к выходу. — Неважно, в какой дом ты попадешь... просто живи по-настоящему. Просто живи.
И она ушла.
