Глава 3.
Единственным источником света в кафе была неоновая вывеска пивной компании в витрине. Но Кейни нравилось это тусклое красное свечение, скрывавшее пятна на потолке и сглаживавшее трещины на линолеуме. Подъехав к стойке, он вытянул пачку «Кэмел» из витрины с сигаретами. Найдя на подоконнике коробок спичек, он закурил свою первую за день сигарету, наблюдая, как на востоке начинает светлеть небо.
Ветер усиливался; внезапные порывы гоняли по парковке бумажные стаканчики и пивные банки. Когда что-то тяжелое с грохотом ударилось о крышу, Кейни втянул голову в плечи, ожидая, что небо вот-вот рухнет. Но больше всего его пробирал сам звук ветра — звук, от которого по затылку бежали мурашки.
В детстве вой ветра будил его по ночам, и он бегом бросался к постели своей глубокой старушки-прабабушки, верившей, что от дурной погоды добра не жди.
— Ночные твари скачут на ветру, мальчик, — шептала она, укладывая его рядом со своим хрупким бедром и укрывая одеялами, пахнущими лавандовой присыпкой.
Но всё это осталось в прошлом. Как и сам Кейни Пэкстон. Он больше не помнил запаха лаванды... его ноги забыли магию бега... а в женской постели его не привечали уже очень давно.
Когда ветер завыл у входной двери и в вентиляционных решетках, Кейни решил включить музыкальный автомат. Если кто и мог перекричать бушующий ветер Оклахомы, так это Мерл Хаггард, поющий о распутных женщинах и никчемных мужчинах.
Кейни открыл кассу, выудил оттуда горсть монет по двадцать пять центов и уже отъехал от стойки в сторону автомата, когда входная дверь распахнулась. Порыв ветра с воем ворвался в закусочную, закружившись внутри и пробудив давние детские страхи Кейни, а также голос давно умершей тетки — голос, шептавший что-то сквозь свист ветра.
«Ночные твари носятся на ветру, мальчик».
Охваченный ужасом и головокружением, Кейни резко обернулся; в ушах стучала кровь, а голос пропал — он онемел при виде фигуры, похожей на банши, которая застыла в дверном проеме, окутанная развевающимся длинным темным плащом. Волосы хлестали ее по лицу, губы исказились в гримасе, словно в дешевом фильме ужасов, а пронзительный крик эхом отдавался в полумраке помещения.
— Молли-О, какого черта ты орешь?
— Кейни Пэкстон! — Молли-О схватилась за сердце, пытаясь отдышаться. — Кажется, у меня сейчас тромб оторвется.
— Ну, если твое сердце остановится раньше, чем ты закроешь дверь, то я почти уверен, что у меня отморозится член.
— Ой, — сказала она, впервые заметив, что Кейни голый. — Милый, тебе бы обуться.
— Обуться? Беспокоюсь я вовсе не за ноги.
— Что ты вообще тут делаешь без одежды? Ты знаешь, сколько сейчас времени?
— Нет, но если ты закроешь дверь...
— Кейни, с тобой все в порядке? — спросила она с тревогой в голосе. — У тебя снова воспаление почек, да? Знала же, что надо было сразу купить лекарство по рецепту, как только...
— С почками все нормально! И с ногами тоже! — Кейни взглянул вниз. — А вот этот малыш сейчас покроется коркой льда.
— Еще бы. Тут жуткий холод. — Молли-О с грохотом захлопнула дверь, щелкнула выключателем и принялась крутить термостат, пока не заработал обогреватель.
— Кофе уже поставил? — спросила она, снимая пальто.
— Нет.
— Хорошо. Она повесила пальто на вешалку в углу, затем наклонилась к треснувшему зеркалу, прислоненному к низкой узкой полке. — Терпеть не могу голых мужиков на кухне. — Она пригладила волосы и стерла пятнышко румян на щеке. — Дьюи О’Киф — царствие ему небесное — считал, что не может готовить, если не разденется догола. — Молли-О провела языком по зубам, проверяя, не осталась ли на них помада.
— Кстати, — сказал Кейни, — что ты здесь делаешь так рано?
— Не спалось.
— Опять те сны?
— Нет. Все в порядке. — Молли-О одарила его своей фирменной утренней улыбкой, но даже косметика от не могла сделать ее по-настоящему убедительной. Блестящие от помады оттенка «Дикий мак» губы, щеки, тронутые румянцем «Лесная роза», кожа, припудренная тоном «Безупречный фарфор»... ничто из этого не могло скрыть морщинки, паутинкой покрывавшие лоб, темные полумесяцы под глазами и напряженную складку у рта.
— Ты как себя чувствуешь?
— Отлично, — сказала она, надевая веселый рождественский фартук; юбка его слишком туго обтягивала бедра, а лиф был узковат для ее пышного бюста. Но в это утро фартук сидел на ней лучше, чем рождественское настроение.
— Бессонница? — Вопрос, который задал Кейни, прозвучал скорее как обвинение.
— Наверное, слишком уж жду Рождества. — Она попыталась добавить в голос задора. — Столько всего еще нужно сделать.
— Ну, надеюсь, с украшением дома ты уже закончила.
— Да, с этим покончено. Но я еще не упаковала ни одного подарка, а мне нужно...
— Слушай, если хочешь, возьми выходной — я не против. В конце концов, у нас тут не такой уж наплыв клиентов...
