Глава 8.
Работа Буй Ханя в компании «Даллас Авто Дитэйл» продлилась меньше трех часов. Сам он не вполне понимал, в чем именно ошибся, зато его начальник, Апостолос Картсонакис, нисколько не сомневался в причине.
Апостолос изначально не горел желанием нанимать Буя, поскольку ему было трудно его понимать. Первые же слова Буя — «Пожалуйста, нужно работать, машины мыть» — заставили Апостолоса в недоумении покачать головой. А уж кто-кто, а Апостолос прекрасно знал, как важно знать язык: ведь он сам когда-то приехал в Америку, имея в одном кармане разговорник, а в другом — пять драхм.
И все же двое постоянных мойщиков не вышли на смену, а очередь из машин растянулась до самой улицы как раз в тот момент, когда Буй зашел попроситься на работу. К тому же, как часто говаривал Апостолос, «выбирать не приходится». И все же, передавая Буя в распоряжение менеджера бригад мойщиков, он велел ей проследить, чтобы тот не общался с клиентами.
Шеникуа — энергичная женщина с такой же темной кожей, как у Буя, — жила в одном-единственном ритме: на максимальной скорости. Ее стремительные указания проносились мимо Буя, словно пули, и по большей части не достигали цели. Тем не менее он внимательно следил за тем, как она демонстрировала оборудование и показывала расходные материалы.
Десять минут спустя Буй присоединился к одной из бригад — трем мужчинам в синих рубашках с вышитыми на них именами. Когда в очереди к ним подогнали новый «Мерседес», они тут же обступили его со всех сторон.
Одной из обязанностей Буя было наносить воск на кузов после мойки и сушки. От него требовалось работать быстро, чтобы не отставать от Милтона — человека с полировальной машинкой, который научил его понимать смысл фраз «Шевелись, мать твою» и «Ладно, давай выкатывай эту колымагу».
К тому времени, как бригада Буя перешла к следующей машине — черному «Вольво», — он начал получать удовольствие от тепла солнца на спине и густого, насыщенного запаха автомобильного воска. Ему также нравилось слушать разговоры других рабочих; некоторые из них говорили на языках, которых он раньше никогда не слышал. Впервые с момента отъезда из Хьюстона Буй снова почувствовал себя в безопасности.
Последние пять дней он пытался убедить себя, что светловолосая женщина оправилась от травмы, что денег, которые он ей дал, хватило на ремонт поврежденной машины, а у полиции есть дела поважнее, чем его поиски.
В ту первую ночь, когда он уходил из Хьюстона, свет фар каждой проезжающей мимо машины заставлял его прятаться в тени и отворачиваться. Даже когда на следующий день он выбирался из товарного вагона в Накодочесе, он был уверен, что лай собак, который он слышал, означал погоню за ним.
Тем же вечером он заплатил двести долларов за машину, у которой одна дверь была прикручена проволокой, а заднее сиденье отсутствовало. Женщина, продавшая ему автомобиль, жила в покосившемся доме с облупившейся краской и решетками на окнах; во дворе стоял еще десяток машин, причем большинство из них были в худшем состоянии, чем его покупка. Женщина не потребовала у Буя страховку, а он не стал спрашивать у нее документы на право собственности.
Ночью он доехал до Далласа, поспал в машине, а на следующее утро начал искать работу в районе Маленькая Азия, где легко затерялся среди тысяч других выходцев из Азии. Однако ресторанам не требовались повара, в кофейнях хватало официантов, а мясные лавки были укомплектованы мясниками. И он поехал в ту часть города, где на витринах висели объявления: «Требуются работники».
Прежде чем попасть в мастерскую Dallas Auto Detail, он успел поработать в салоне красоты, двух магазинах спиртного и мотеле.
Как раз когда Буй и его бригада заканчивали полировать третью за утро машину, Милтон сунул ему в руки полировальную машинку и велел продолжать работу, а сам отошел — приспичило в туалет.
И тут начались проблемы.
Сначала Буй боялся, что Шеникуа увидит, как он выполняет работу Милтона, но боялся и прекратить работу: ведь владелица машины — женщина, выглядевшая словно сошедшая со страниц глянцевого журнала, наблюдала за ним из окна комнаты для клиентов.
Буй водил машинкой, описывая плавные, неспешные круги, но, когда женщина вышла из здания и встала в паре шагов позади него, движения уже не казались такими легкими.
— У меня в полдень важная встреча, — сказала она.
Буй взглянул на нее и робко улыбнулся. Ее шляпка мягкого серого оттенка гармонировала с цветом волос и шелковым костюмом.
— Мне нужно успеть вовремя.
Хотя Буй понимал не все слова, он уловил, что она хочет, чтобы он поторопился. Когда она приподняла рукав жакета, чтобы посмотреть на часы, бриллианты на них сверкнули синим в лучах солнца.
— Как вы думаете, сколько еще времени это займет? — спросила она.
Буй кивнул, продолжая улыбаться.
— Вы говорите по-английски?
— Да, я учусь говорить по-английски, — сказал Буй, стараясь четко выговаривать слова; он был рад возможности использовать фразу, которую выучил по аудиокурсу для начинающих.
— Нельзя ли работать быстрее?
— Да, я учусь говорить по-английски, — выпалил Буй как можно быстрее.
— Нет! Не говорить быстрее, — сказала она. — Работать быстрее.
Буй крепче сжал полировальную машинку и начал дергано водить ею из стороны в сторону.
— Может быть, вам стоит позвать обратно того другого мужчину...
Но Буй уже перестал слушать слова, которых не понимал.
На её вопросы он отвечал единственной известной ему фразой, и вряд ли она хотела услышать её снова. Женщина продолжала говорить, но Бую было уже не до улыбок и кивков. Он с головой ушел в работу; полировальная машина скользила по кузову автомобиля. Если Милтон не вернется, чтобы его выручить, придется спасаться самому.
К тому моменту, как он принялся за последний мазок воска, плечи словно горели огнем, а руки онемели от запястий до локтей. Наконец, закончив, он выключил машинку, отступил назад и повернулся к женщине. Затем, вежливо склонив голову, произнес: «Ладно. Пусть эта колымага катится».
***
Апостолос накричал на Буя на двух языках — ни одного из которых тот не понимал, а затем отвел его в свой кабинет, сунул ему в карман двадцатидолларовую купюру, поцеловал в обе щеки и попрощался у выхода.
Когда Буй вышел из кабинета и направился через площадку, у нескольких бригад мойщиков как раз был обеденный перерыв. Большинство даже не пытались скрыть ухмылки, глядя ему вслед, а когда кто-то прошептал: «Колымага с дерьмом», — кое-кто рассмеялся в голос.
Увидев свою бригаду, сбившуюся в кучку, Буй старался не смотреть им в глаза. Но когда он проходил мимо, чья-то рука легла ему на плечо, и Милтон сказал:
— Не принимай близко к сердцу, парень.
Улыбаясь, Буй сдерживал слезы. Уходя, он все еще чувствовал на коже тепло от сильных смуглых пальцев Милтона. А потом, уже почти дойдя до тротуара, он услышал шаги позади себя.
— «Не повезло тебе, друг» (Không may mắn, bạn tôi.)
Ошеломленный тем, что услышал родную речь, Буй резко обернулся и увидел перед собой подростка в синей рубашке мойщика; над карманом было вышито имя: Тран Нгуен.
— «Друг? Ты назвал меня другом?» (Bạn? Bạn có thể gọi tôi?)
Мальчик приложил палец к губам, призывая к тишине, и кивнул в сторону остальных рабочих, но Буй словно не замечал этого. Слова, так долго томившиеся внутри, хлынули наружу: отрывистые звуки вьетнамской речи полились стремительным потоком, прерываемым лишь резкими вдохами.
— Пойдем, — сказал мальчик, указывая на улицу, но Буй теперь вовсе не спешил уходить.
— «Ты можешь мне помочь?» ( Bạn có thể giúp tôi được không?) — спросил Буй, надеясь, что мальчик сможет замолвить за него словечко перед Апостолосом.
— Слушай, приятель. Не здесь. Не при них. — Взяв Буя под локоть, мальчик повел его на улицу.
Подобно ребенку, не умеющему ориентироваться, Буй позволил вести себя по тротуару, а затем затянуть в дверной проем приземистого, пустующего здания.
— «Послушай меня» (Hãy nghe tôi). — На вьетнамском языке голос мальчика звучал теплее и искреннее.
Десять минут спустя Тран Нгуен оставил Буя с пустым кошельком и заверениями, что заставит Апостолоса передумать.
Буй понимал толк в подобных сделках. Несколько сотен донгов, переданных отцу красавицы, могли обеспечить жену; несколько тысяч, вложенных в ладонь чиновника открыть путь в новую страну. А здесь, в Америке, четыреста шестьдесят шесть долларов могли вернуть рабочее место.
Буй надеялся, что Апостолос не потребует всех денег, но даже если и потребует — цена была невелика. Вьетнамский мальчик рассказывал ему о ежемесячных премиях, которые получали рабочие, порой они доходили до восьмисот долларов.
В течение первого часа ожидания Буй размышлял о том, что даст ему хорошая работа: отличная машина, в которой будет ездить Нгует, красивый дом с садом, поездки в Диснейлэнд и к Большому каньону.
На втором часу небо потемнело, и пошел дождь.
Вскоре рабочие, занимавшиеся предпродажной подготовкой машин, начали расходиться, спеша к своим автомобилям; их синие рубашки прилипли к спинам.
А вьетнамский мальчик так и не вернулся.
Возможно, подумал Буй, у парня не хватило влияния, чтобы добиться своего. Или, может быть, он не проявил должного уважения. Буй не раз видел, к чему приводят такие неумелые попытки. Официальное разрешение, за которое уже уплачено, могло вдруг затеряться. Квартира, казалось бы, уже обеспеченная взяткой в тысячу донгов, могла потребовать еще тысячи, прежде чем сделка будет завершена. Столько всего могло пойти не так.
Дождь прекратился еще до того, как Буй наконец вышел из дверного проема, но тучи висели низко, а холодный ветер гонял мусор по водостокам. Вход на пустую автостоянку, асфальт которой был начисто вымыт дождем, перегораживала цепь.
Обнаружив, что дверь не заперта, а в офисе горит свет, Буй понадеялся, что еще может получить синюю рубашку со своим именем. Но, увидев Апостолоса в одиночестве с лицом, полным растерянности и изумления, Буй понял: вьетнамский парень забрал деньги и сбежал.
Пока Апостолос восстанавливал картину событий, его лицо покраснело от ярости.
— Ах ты, сукин сын! — кричал Апостолос. — Лживый сукин сын!
Но на этот раз Буй не пытался мучительно понять услышанное или вникнуть в смысл слов.
— Малака! — Апостолос колотил кулаком по столу. — Вороватый, никчемный малака! — орал он, тянусь к телефону. — Ну, полиция прижмет его тощий зад к стенке.
— Нет! — Буй услышал эхо собственного голоса, умоляющего светловолосую женщину посреди улицы в Хьюстоне. — Никакой полиции!
Но Апостолос уже набирал номер, даже когда Буй пятился к выходу.
***
Спустя час и пятьдесят две мили пути, когда стрелка уровня топлива уже указывала на отметку «пусто», Буй вспомнил о двадцатидолларовой купюре, которую Апостолос сунул ему в карман тем утром.
Он съехал с шоссе на ближайшей заправке — стоянке для дальнобойщиков — и залил в бак обычный бензин.
Внутри он расплатился за топливо и стал ждать сдачи у стойки, под стеклом которой была расстелена карта Соединенных Штатов. Когда кассир бросил на стекло две монеты, Буй поднял их с тех мест, где они упали: четвертак — на штат Невада, пенни — на Теннесси.
Затем, сам не зная почему, Буй накрыл карту ладонью, прижал ее к центру страны и широко растопырил пальцы. Но его руки не хватало, чтобы охватить всё пространство... ладонь была слишком узкой, чтобы дотянуться от востока до запада, и слишком короткой, чтобы коснуться севера или юга.
Он смотрел на свою руку, лежащую поверх Америки, и гадал, как же ему найти свое место в такой огромной стране.
Он покинул родной дом с мечтой, которая шагала с ним по Вьетнаму, плыла через Южно-Китайское море и жила с ним в лагере беженцев в Малайзии. И теперь эта мечта казалась такой же потерянной, как и он сам.
— Куда путь держишь, приятель?
Буй обернулся к мужчине, стоявшему рядом, крупному человеку с рыжими волосами, торчавшими из-под кепки с надписью «Глобал Трансфер».
— Видел, ты тут над картой задумался, — подумал, может, помощь нужна.
Буй кивнул — скорее из вежливости, чем от полного понимания.
— Ну, скажи, куда тебе надо, и я покажу дорогу.
Буй сосредоточенно прищурился и стал следить за губами мужчины, ожидая дальнейших объяснений.
— Просто покажи, куда едешь, — сказал мужчина, постучав пальцем по стеклу.
Нерешительно Буй обвел взглядом карту, вглядываясь в непривычные очертания штатов и странно звучащие названия. Наконец он протянул руку и коснулся точки где-то в центре Америки.
— Оклахома? Да ты почти у цели, приятель. Смотри, тебе предстоит пересечь реку Ред-Ривер...
Буй вышел со стоянки для дальнобойщиков навстречу кружащимся в воздухе ледяным крошкам. Снег он видел только на картинках: белые сугробы у стен домов, наполовину засыпанные снегом машины, пузатые снеговики в шляпах.
Он улыбнулся, представив, как Нгует впервые увидит снег: ее широко распахнутые от изумления глаза, то, как она кружится, раскрыв рот, чтобы ощутить его вкус на языке.
Машина Буя, покрытая белыми узорами там, где снег забился в складки и вмятины кузова, выглядела так, словно ее расписали мягким орнаментом. Когда он забрался внутрь, виниловая обивка сиденья, затвердевшая от холода, затрещала под ним, пока он устраивался за рулем.
Он повернул ключ в замке зажигания, мотор схватил, но тут же заглох. Буй несколько раз нажал на педаль газа и попробовал снова, но двигатель лишь чихал и не заводился.
Бую не терпелось снова отправиться в путь, навстречу темноте и снегу. Впереди были долгие мили, но ехать ему предстояло не в одиночестве. В нем снова ожила мечта, которая отправится вместе с ним через реку с названием Ред-Ривер в край под названием Оклахома.
Буй снова повернул ключ, и двигатель с ревом ожил.
— Ладно, — сказал он, ухмыляясь. — Поехали, колымага.
