Глава 19.
К тому времени, когда прихожане Африканской методистской епископальной церкви узнали, что Буй спит в подвале их церкви, им было уже все равно. К тому моменту они бы и на алтаре его уложили, если бы он захотел.
Поначалу они почти не замечали следов его работы, сосредоточившись на служении Господу. Когда рано утром в понедельник пять женщин собрались на церковной кухне, их мысли были заняты сестрой Зибеон, их подругой и верной прихожанкой с более чем шестидесятилетним стажем. Они собрались, чтобы приготовить угощение, которое подадут после ее похорон на кладбище Рест-Хейвен, которые должны были состояться во второй половине дня. Только когда одна из них начала мыть овощи в раковине, она заметила, что вода снова свободно уходит в слив. А когда другая вышла на улицу, чтобы выбросить мусор, она с удивлением обнаружила, что задняя дверь больше не цепляется за дверную коробку, а плотно закрывается и запирается на замок.
В понедельник днем, когда три члена Миссионерского общества «Надежда» собрались в кабинете преподобного, чтобы обсудить план ежегодного банкета, они сосредоточились на подготовке программы, а не на потолочном вентиляторе. Они не заметили, что его почистили и смазали, лопасти подтянули, латунную отделку отполировали, перегоревшие лампочки заменили, а плафон, очищенный от мертвых насекомых, промыли водой с мылом. Даже сестра Надин, у которой по-прежнему был хороший слух, не заметила, что вентилятор больше не гудит и не жужжит — этот звук всегда действовал ей на нервы.
Во вторник утром, когда женская вспомогательная организация собралась в одном из маленьких классов воскресной школы, сестра Юнис, пришедшая первой, с удивлением обнаружила, что раздвижная деревянная дверь, которая месяцами не открывалась, была повешена на место и плотно вставлена в металлическую направляющую, по которой она двигалась. Сестра Корделия, пришедшая последней, отметила, что день выдался ясным и солнечным, но не обратила внимания на то, что окна, выходящие на Стикер-Крик, были очищены от голубиного помёта и вымыты жёсткой щёткой.
Во время вечерней службы в среду никто из присутствующих в храме, а их было четырнадцать, включая преподобного Томаса, не заметил, что протёртый ковёр у двери был заменён на новую алюминиевую полосу, аккуратно прибитую на место. Они также не заметили, что полудюймовая трещина, змеившаяся по западной стене, была заделана и отшлифована до гладкости. А поскольку они сидели, тесно прижавшись друг к другу, в первом ряду, то не увидели, что все пюпитры для сборников гимнов, которые отоорвались от спинок скамей, были прикручены на место. На репетицию хора в четверг пришло мало народу, потому что одна из альт-певиц страдала от подагры, а единственная сопрано была у постели своего брата, которого недавно разбил паралич. Но никто из семерых, кто все-таки пришел, не заметил, что ризницу вымыли и натерли воском, а отставший плинтус длиной в метр был заново прикреплен к стене.
Клуб одиноких прихожан по пятницам не собирался в комнате отдыха почти три месяца, с тех пор как единственный мужчина в клубе, брат Сэмюэл, женился во второй раз в день своего семидесятилетия. Но если бы они пришли, то наверняка обрадовались бы, увидев, что табурет для пианино, у которого не хватало ножки, теперь прочно стоит на всех четырех, а дверца шкафа, где они хранили шашки и домино, снова украшена ручками.
Однако в воскресенье они наконец обратили внимание на то, что двадцать два прихожанина, собравшиеся в церкви, увидели натертые до блеска скамьи и люстру, подвешенную к сводчатому потолку и переливающуюся всеми цветами радуги, — каждая стеклянная призма была вымыта и отполирована заботливыми руками.
Чьими именно руками, они не могли догадаться. На следующей неделе стояла плохая погода — дождь, мокрый снег и снег. Температура не поднималась выше нуля до самой пятницы, из-за чего были отменены репетиция хора, собрание Женской вспомогательной организации и ежегодный банкет миссионерского общества «Надежда». Даже вечернюю службу в среду отменили — впервые с тех пор, как эпидемия гриппа, разразившаяся прошлой зимой, уложила в постель почти половину прихожан, а остальных заставила остаться дома. Но к воскресенью потеплело, и слякоть на улицах почти сошла на нет, что позволило тридцати двум прихожанам и одному гостю прийти в церковь. Пока они шли к крыльцу, внимательно глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на камнях и не угодить в глубокую трещину в бетоне, они не заметили, что на крыше появилась новая черепица, повреждённая прошлой весной из-за упавшей ветки платана. А войдя в небольшой вестибюль, они не обратили внимания на картину в рамке с изображением Тайной вечери, которую выпрямили и протёрли от паутины. Но, войдя в зал, они не успели сделать и нескольких шагов, как остановились и замерли в молчаливом изумлении. Фанера, закрывавшая разбитые окна, исчезла, и там, где раньше были треснувшие и разбитые стёкла, теперь красовались целые окна, в которых сверкали солнечные лучи. Провисшие потолочные панели сняли, а на их место аккуратно установили новые, закрепив их на металлических опорах. А стены, которые еще на прошлой неделе были в пятнах и выцветшими, теперь сияли девственно-белым цветом. Сначала все притихли, оглядывая помещение. Затем, проходя по рядам, прихожане переговаривались шепотом, размахивая руками и указывая соседям на чудеса, которые те могли не заметить. К тому времени, как они расселись по своим скамьям, их голоса дрожали от волнения. Даже когда преподобный Томас поднялся на кафедру, прихожане продолжали задавать вопросы, наклоняясь вперед, а затем откидываясь назад, пока один за другим пытались понять, как могло произойти такое чудо.
— Братья и сестры, — нараспев произнес преподобный, — сегодня мы не можем сомневаться в том, что Господь благословил нас.
— Аминь.
— И сегодня мы знаем, как знали всегда, что Бог слышит наши молитвы.
— Аллилуйя.
— Аминь.
— Милосердный Бог послал одного из вас к нам, чтобы восстановить Свой дом.
— Слава Господу.
— А теперь, кем бы вы ни были, мы хотели бы выразить вам признательность за ваш самый бескорыстный вклад...за то, что вы приложили руку к восстановлению этого святого места поклонения.
Тридцать две головы повернулись в сторону того, кто должен был встать.
— Мы, безусловно, хотели бы выразить вам нашу благодарность.
Последовала долгая пауза.
— Тогда мы должны предположить, что, кем бы вы ни были, вы украсили дом Божий во славу Его, а не свою. Как сказано в Притчах, глава 29, стих 2: «Пусть другой хвалит тебя, а не уста твои». Поэтому мы чтим ваше молчание и возносим благодарственные молитвы Богу. Помолимся. Отец наш Небесный...
Пока преподобный Томас читал молитву, а прихожане стояли, склонив головы и закрыв глаза, они не видели улыбки, озарившей лицо Галили Джексон. Но даже если бы и увидели, то наверняка приписали бы её радости в сердце от Божьего благословения.
***
— Ох, мистер Бу, видели бы вы их лица, — сказала Галили, ставя какао для Буя на кофейный столик. — Жаль, что вас там не было. Сначала они решили, что всю работу проделал преподобный Томас. Сестра Мейбелл сказала мне: «Это мог быть только преподобный. Никто здесь не в состоянии поднять молоток, не говоря уже о том, чтобы залезть на лестницу». Тогда я напомнила ей, что преподобный шесть дней в неделю работает на заводе пластмасс. Понимаете, мистер Бу, ему приходится подрабатывать, учитывая, что церковь может позволить себе платить ему совсем немного. А по ночам, ну, почти каждую ночь, кроме среды и воскресенья, он сидит с внуком, потому что его дочь работает в ночную смену в доме престарелых и не может позволить себе няню на свою зарплату. Ваше какао слишком горячее, мистер Буй?
Буй сделал глоток, чтобы показать, что нет, а потом подержал обжигающую жидкость во рту, пока она не остыла настолько, чтобы ее можно было проглотить.
— Сестра Мейбелл обдумала мои слова и согласилась, что я права, и начала опровергать версию о том, что это сделал проповедник. Толпа подхватила ее слова, и вскоре все уже кивали головами и говорили: «Нет, конечно, преподобный этого не делал», как будто они с самого начала это знали. Ну, и тут они снова начали гадать, кто бы это мог быть. Потом кто-то сказал, что это мог быть Дженнингс Вашингтон, потому что он ловко управлялся с инструментами и тому подобным. Но мы все знаем, что Дженнингс за всю свою жизнь был в церкви всего один раз, в тот день, когда женился на Грейс Эбботт. Конечно, они говорили шепотом, чтобы сестра Грейс не услышала, потому что она сидела прямо там, на третьей скамье. Они все гадали и гадали, но так и не смогли назвать имя. К тому времени они уже ерзали на своих местах, с нетерпением ожидая, когда преподобный Томас поднимется на кафедру, чтобы он раскрыл им эту тайну. Но когда преподобный встал и сказал, что не знает, кто это сделал, они были ошеломлены. Просто ошеломлены. И когда он попросил того, кто это сделал, встать, вы бы только их видели. Они вертели головами, как цыплята. И я тоже, потому что подумала, что, если не встану, они могут догадаться, что я кое-что об этом знаю. О, я была так близка к тому, чтобы все им рассказать, мистер Бу. Вот настолько.
Галили свела большой и указательный пальцы, чтобы показать это Бую, который с любопытством наблюдал за ее жестом.
— Но знаете, почему я этого не сделала?
Буи покачал головой, все еще пытаясь понять, что за странный жест сделала Галили.
— Потому что в их жизни и так достаточно горя. Брат Джуниор, его жена в доме престарелых, даже не узнает его, но он каждый день навещает ее, благослови его Господь. Брат Арнольд? У него такой тяжелый сахарный диабет, что в конце концов ему отрежут ноги, как его отцу. Сестра Марта, чья внучка... ну, в общем, нет слов, чтобы это описать.
Галили наклонилась вперед и понизила голос.
— Она ночная бабочка, если вы понимаете, о чем я.
Когда Буй понял, что от него ждут какой-то реакции, он тоже подался вперед и кивнул.
— А у сестры Ханны, храни ее Господь, прошлой весной сгорел дом, а там было столько красивых вещей. Теперь она живет с сыном, невесткой и шестью внуками в трейлере с двумя спальнями.Так много людей, и у всех столько горя. — Галили покачала головой и потянулась за своим какао.
— И я сказала себе: «Не стоит прямо сейчас рассказывать им о мистере Бу. Пусть пройдет какое-то время, пусть они помучаются. Пусть отвлекутся от своих бед и подумают о чем-то хорошем, о чем-то прекрасном, пусть даже ненадолго». Теперь вы понимаете, почему я промолчала, мистер Бу?
Буй кивнул, как будто понял каждое слово.
— Ну что ж, мы и так слишком много болтаем. Жаль, что мы не можем просидеть здесь все утро, но мы не можем. Нет, сэр. У нас есть дела.
Буй последовал за Галили в столовую и сел за стол, а она достала планшет, на котором он учил алфавит, и книги, по которым она учила его читать, те самые, по которым она сама научилась читать в детстве.
— Хорошо, давай продолжим с того места, на котором остановились в субботу утром, — сказала она, протягивая Бую маленькую тонкую книжку.
***
— Послушай, Молли, ты не хочешь взять отпуск, съездить туда и поискать ее самой?
— Где бы мне ее поискать, Кейни? Я уже обзвонила все места, которые смогла вспомнить.
— Может, тебе стоит еще раз позвонить ее парню, - сказала Вена.
— Да.
— И что? Он тоже ушел. Его уволили из этого клуба несколько дней назад.
— Ну, может быть, они с Брендой снова сошлись и уехали в Денвер. Разве ты не говорила, что у них там был концерт, когда они закончили в Лас-Вегасе?
— Она так и сказала.
— Как насчет того, чтобы я сделал пару звонков в Денвер. Посмотрим, что я смогу выяснить.
— Я не знаю, Кейни. Я просто не знаю.
Молли держала сумочку в одной руке, а другой держалась за дверную ручку, но выглядела так, будто забыла, куда идет... или ей просто было все равно.
— Иди и сделай прическу, отвлекись - сказал Кейни. - Может, настроение немного улучшится и тебе станет чуточку легче.
— Ну, как бы то ни было, я вернусь к десяти.
Когда она вышла, Буй проехал через парковку, хлопая дверцей багажника по воздуху. Он помахал Молли-О, а затем объехал здание и припарковался сзади. Вена налила кофе Бильбо и Пег, сидевшим за столиком у входа, затем приняла заказ на вафли и фирменный завтрак и передала талон Кейни, который вкатился на кухню. Услышав грохот, донёсшийся с заднего двора, Кейни спросил:
— Что это было, чёрт возьми?
— Не знаю, но, кажется, это Буй.
Вена поспешила к двери и распахнула её как раз в тот момент, когда Буй пытался что-то вытащить из багажника. Когда ему наконец удалось поднять его, они увидели, что он тащит какой-то большой предмет, накрытый грязным брезентом. Шатаясь под тяжестью ноши, он донёс её до поросшего травой участка под пекановым деревом на заднем дворе. Наконец опустив её на землю, он прислонился к ней, чтобы отдышаться.
— Что у тебя там, Буй? - Спросил Кейни.
Буй повернулся и улыбнулся, затем, словно художник, открывающий свое творение, резким движением сдернул брезент.
— Собачья будка! — Вена протиснулась мимо Кейни и вышла на улицу.
— Буй, ты сделал это?
— Да, — гордо ответил он.
Собачья будка, сделанная из подручных материалов в подвале церкви, напоминала сарай. Буй покрасил ее в красный цвет и покрыл скатную крышу листами жести, но углы он загнул в стиле буддийского храма.
— Я хочу, чтобы у собаки был дом.
Вена сжала руку Буи.
— Ей нужен был дом.
— Дом нужен всем. — Он отвернулся, глядя на сельскую местность Оклахомы, но видя место на другом конце света.
— Это прекрасно. — Вена опустилась на колени и заглянула внутрь. — Как раз подходящего размера”.
— Вам нравится собачий дом?
— О, да, Буй, мне нравится.
Когда Буй присел на корточки рядом с ней, он спросил:
— Мисс Вена, у собаки есть имя?
— Что?
— Как назовём собаку?
— Ну, просто собака, наверное.
— Нет, собака — это не имя.
— Ну, думаю, мы могли бы назвать её…
— Я придумал имя. Я придумал имя для собаки.
— Хорошо, Буй. Ты построил ей дом, тебе и решать, как её назвать. Что у тебя на уме?
— Пятнышко.
— Пятнышко?
— Собаку зовут Пятнышко.
— Чёрт, Буй, — сказал Кейни, стоя в дверях. — У неё же нет никаких пятен.
— Собаку зовут Пятнышко, — авторитетно заявил он.
— Ну ладно. Пусть будет Пятнышко.
Вена встала и отряхнула колени джинсов.
— Что ж, пойду приведу Пятнышко, посмотрим, как ей понравится её новый дом.
— Нет, сначала я сделаю Пятнышку штаны.
— Штаны? — спросила Вена.
— Штаны! — рассмеялся Кейни.
— Да, я сделаю Пятнышку штаны.
— Ну, если ты считаешь, что Пятнышко нуждается в штанах, то действуй, приятель, — сказал Кейни. — Но она будет выглядеть чертовски глупо.
— Вот и хорошо, — сказал Буй, уверенный, что «чертовски глупо» это как раз то, чего он может добиться.
***
Не прошло и десяти минут после ухода Вены, как Кейни нашел предлог, чтобы остаться у окна и дождаться ее возвращения.
Она то и дело отлучалась в затишье между обедом и ужином. Ее не было не больше пятнадцати-двадцати минут, так что Кейни решил, что она просто ходит на заправку «Тексако» дальше по дороге, но не понимал зачем.
Он и не догадывался, что она ходит туда, чтобы позвонить. Ей так и не удалось напасть на след Кармелиты, но она связалась с медсестрой из больницы Сан-Вэлли в Сан-Антонио, где Хелен проработала восемь лет. И хотя та мало что могла рассказать, потому что проработала там всего пять месяцев до ухода Хелен, она дала Вене имена нескольких человек, которые могли бы помочь.
Пока Вена смогла связаться только с двумя из них, потому что они уволились из больницы Сан-Вэлли несколько лет назад, но обе сообщили ей примерно одно и то же: Хелен им нравилась, но вне работы они почти не общались, и они были потрясены, узнав о ее смерти.
Но каждая из них рассказала ей о Микки Мурасаки, анестезиологе, который был другом Хелен. Вена несколько раз безуспешно пыталась дозвониться до него, но сегодня он ответил после первого гудка.
— Конечно, — сказал он, — я довольно хорошо знал Хелен... и мне было очень жаль, когда я узнал, что она умерла.
— Вы были с ней близки?
— Да, был. И поэтому я много о вас слышал. Мы с ней раз в несколько недель ходили куда-нибудь поужинать, иногда в кино или на концерт. Пару лет назад мы вместе ездили на конференцию в Сан-Франциско.
— Мистер Мурасаки, можно...
— Зовите меня Микки.
— Ладно. Ты не обязан отвечать, если не хочешь, Микки, но... в общем, вы с Хелен...
— Были вместе? Нет, я придерживаюсь других взглядов. Но мы нравились друг другу. Очень нравились. И мне до сих пор тяжело, когда я думаю о ней.
— Микки, ты знаешь, почему она ушла? Я пытаюсь выяснить, что с ней случилось там, в Сан-Антонио.
— Вена, я не знаю, и это одна из причин, по которым я переживал и переживаю до сих пор. Прошлой весной я пришел на работу и узнал, что она сказалась больной. Это было совсем не похоже на Хелен. Насколько я знаю, она никогда не пропускала работу. Хелен была преданной своему делу медсестрой, лучшей из всех, с кем мне доводилось работать. Она по-настоящему заботилась о своих пациентах. Может быть, даже слишком. Она уносила их проблемы домой. Поэтому я позвонил ей, чтобы узнать, в чем дело, не нужно ли ей чего-нибудь. Она сказала, что с ней все в порядке, попросила не волноваться. Но голос у нее был какой-то другой. Не знаю... грустный. В общем, она сказала, что вернется на следующий день. Но не вернулась. И на следующий день тоже не появилась. Тогда я пошел к ней домой. Но она не открыла дверь, и я попросил управляющего впустить меня, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Он сказал, что она съехала.
— Он сказал, куда она уехала?
— Он не знал. Сказал, что она просто отдала ему ключи и ушла. Не забрала ни мебель, ни телевизор, ничего. Вот и все. Она исчезла. Не позвонила мне, не позвонила в больницу, не написала заявление об увольнении. Просто ушла. Я ничего о ней не слышал, пока кто-то не сказал мне, что звонила сестра и сообщила о смерти Хелен.
— Она говорила что-нибудь, что могло бы навести вас на мысль, что она собирается уйти?
— Ни слова. Но она очень скрытно относилась к своей личной жизни. Никогда особо не распространялась ни о чем, кроме работы.
— В последние несколько раз, когда вы ее видели, она не выглядела обеспокоенной?
— Напротив. Она воспрянула духом! Стала более счастливой и разговорчивой, чем когда-либо. Сказала, что уход из ожогового отделения был лучшим решением в ее жизни.
— Я об этом не знала.
— Ну, пришло время. В ожоговом отделении тяжело, а Хелен проработала там почти три года. Потом она потеряла шестнадцатилетнего пациента, который несколько недель находился в критическом состоянии. Это стало последней каплей. Тогда она попросила о переводе.
— Куда?
— В педиатрию. Она проработала там всего три месяца, а потом уволилась. И это самое странное. Ей просто нравилось работать с малышами.
***
Кейни пытался подсчитать сумму налога на доходы, что всегда выводило его из себя. Но сегодня он почти ничего не говорил, даже когда его подсчеты не сходились. Он не хотел усугублять мрачное настроение Молли-О, которое не улучшилось даже после похода в салон красоты. Она находила себе мелкие подработки в свободное время, которые не требовали ни размышлений, ни разговоров.
Когда вошел Лайф, она наполняла солонки, не обращая внимания на свое давнее суеверие, согласно которому нужно было бросить несколько крупинок через плечо каждый раз, когда просыпалась соль. Лайф приходил в на завтрак и обед, но до ужина оставалось еще два часа, а он никогда не появлялся, если не было времени на еду. Но его появление было не менее странным, чем его внешний вид. Он сменил комбинезон и рабочие ботинки на чистые брюки цвета хаки с накрахмаленными стрелками, белую рубашку и темно-синюю спортивную куртку, которая была ему тесновата в области живота. Его волосы были идеально расчесаны на пробор и смазаны бриолином, от него пахло мылом и лосьоном после бритья с лимонным ароматом.
— Привет, Лайф, — сказал Кейни. — Ты проповедуешь или занимаешься политикой?
— Ни то ни другое.
— Хорошо выглядишь, Лайф, — сказала Молли-О, зная, как много может значить комплимент для того, кто в нём нуждается.
— Ты немного рановато для ужина, — заметил Кейни.
— Да. Наверное.
— Тебе что-нибудь принести?
— Нет, — ответил Лайф, изо всех сил стараясь не смотреть на Молли-О.
Кэйни никогда не видел Лайфа таким серьёзным и отстранённым, но сделал вид, что ничего не заметил, и вернулся к своим бумагам.
Наконец, чтобы нарушить молчание, Лайф сказал:
— Пожалуй, я выпью кофе.
Молли-О налила кофе в чашку и молча поставила её на стойку, но прежде чем она отошла, Лайф протянул руку и провёл пальцами по её запястью.
— Хочешь к кофе кусочек пирога? — спросила она, решив, что его прикосновение было сигналом к тому, что пора поесть.
— Нет.
Он добавил в чашку сахар, но так и не стал размешивать его и подносить чашку ко рту. Затем, после нескольких секунд напряженной сосредоточенности, он сказал:
— Кэйни, ты не против, если я немного побуду наедине с Молли-О?
Кэйни попытался скрыть удивление, пока возился с колпачком ручки.
— Да, конечно, Лайф. Без проблем.
Молли-О выглядела такой же озадаченной, как и Кэйни, который схватил какие-то бумажки, сунул их под стойку и поспешил на кухню. Не успел он скрыться из виду, как Молли-О спросила:
— Что случилось, Лайф? — с обеспокоенным выражением лица.
— Ну, я тут подумал…— Он замолчал и прислушался к стуку, доносившемуся из-за закусочной.
— Что это?
— Буй делает штаны для собаки
— Молотком?
— Думаю, это какие-то особенные штаны, наверное, что-то вьетнамское. Не знаю, может, это как-то связано с его религией. Так вот, ты сказал, что тебе интересно.
— Да. — Лайф взял себя в руки, расправил плечи и начал речь, которую репетировал целую неделю. — Молли-О, у тебя сейчас очень непростые времена, так что, может быть, сейчас не самый подходящий момент, но я должен спросить. Ты знаешь, что у меня сейчас не лучшие времена. Я имею в виду, что от моей фермы почти ничего не осталось... а после похорон Ребы от того немногого, что у меня было, почти ничего не осталось. Пойми, я не жалуюсь. Это было необходимо.
— Да, — согласилась Молли-О.
Похороны Ребы, конечно, были уместны... учитывая, что она умерла.
— Я рассказываю тебе всё это, потому что хочу честно рассказать о своём положении, прежде чем спросить, не могла бы ты...
Молли-О покачала головой.
— Лайф, я бы помогла тебе, если бы могла, правда. Но у меня самой сейчас туго с деньгами. В прошлом месяце я заплатила почти двести долларов за телефон, но я могла бы дать тебе...
— О нет! Ничего такого... Я не хотел... Нет, я не об этом хотел спросить...
Входная дверь открылась, и Вена, заставив себя улыбнуться, вошла в дом.
— Привет, Лайф. — Несмотря на то, что телефонный разговор выбил её из колеи, она старалась не подавать виду. — Ты рано, да?
Плечи Лайфа поникли, а голова опустилась на грудь.
— Наверное, — сказал он, осознав, что его попытка сделать предложение снова провалилась.
Вена направилась на кухню и чуть не столкнулась с Буем, который вбежал в подсобку и вернулся с собакой под мышкой.
— Я сделал для Пятнышка панс, — сказал он, едва дыша от волнения.
— Что ж, пойдём посмотрим, — сказала она, изображая энтузиазм, которого на самом деле не испытывала. Вена последовала за Буем на кухню, но не успела дойти до двери, как он её остановил.
— Не смотри, — сказал он.
— Что?
Буй продемонстрировал это, закрыв глаза. Вена последовала его примеру, а затем позволила ему взять себя за руку и вывести на улицу.
— Смотри!
Вокруг десятифутового квадрата, поросшего травой, была натянута проволочная сетка... а в центре стояла собачья будка.
— Забор!
— Да, я сделал для собаки загон, — сказал он, затем перебросил собаку через забор и завел ее во двор. Бросив на Вену печальный взгляд, собака сделала несколько неуверенных шагов.
— Смотри, как она бегает, — отчетливо произнес Буй.
Обнюхав пучок звездчатки, Пятнышко присела и помочилась.
— Смотри, как она прыгает, — сказал он, четко выговаривая каждое слово.
Когда собака, прихрамывая, вошла в свой новый дом и свернулась калачиком у двери, Буй закончил свою речь уверенным и твердым голосом. Затем, улыбнувшись, он поклонился. Вена, тронутая добротой Буя, немного успокоилась и перестала терзаться от душевной боли. Она обняла его и прошептала:
— Спасибо, — ее глаза наполнились слезами.
