Глава 10.
Утренний наплыв посетителей не спадал до самого обеда, да и после зал так и не опустел до конца. Впрочем, основную массу поздних клиентов составляли местные жители, заглядывавшие сюда, чтобы поглазеть на Буй Ханя. Им с трудом верилось, что Кейни Пэкстон всего за два дня нанял не только официанта по имени Тейкс-Хорс, но и повара-иностранца с именем, которое они даже выговорить не могли.
Молли-О, уверенная, что Буй — эскимос, всё утро сыпала фактами об иглу и китовом жире, почерпнутыми из номера «Нэшнл Джиографик» в кабинете врача. Она рассказывала всем, кто готов был слушать, о рекордно низкой температуре в Пойнт-Барроу на Аляске и о самом большом леднике в Северном Ледовитом океане. К тому моменту, когда Кейни наконец разъяснил ей ситуацию, Молли-О уже успела заставить половину жителей Секвойи гадать, как эскимос вообще может пережить лето в Оклахоме.
Но известие о том, что новый повар — вьетнамец, окончательно выбило Молли-О из колеи. Она ошиблась на три доллара в чеке, огрызнулась на Лайфа Холстеда, когда тот подшутил над стрелкой на её колготках, и уронила целую охапку столовых приборов, с грохотом разлетевшихся по полу.
К этому времени её энергия иссякла, а запал для нападок на Вену почти угас — хотя сомнения никуда не делись, особенно после того, как она увидела, что Вена скармливает таксофону монеты, оплачивая междугородний звонок.
Впрочем, Молли-О решила пока держать подозрения при себе, рассудив, что Кейни и без того хватает забот. Она не сводила с него глаз, украдкой поглядывая в его сторону, когда, как ей казалось, он не замечал. И хотя внешне он не выказывал никакого волнения, она была уверена: он просто мастерски держит лицо — трюк, который ей самой никак не удавался. Когда её накрыла волна жара, вызвавшая головокружение, она метнулась в туалет, чтобы ополоснуть запястья холодной водой и промокнуть шею влажными бумажными полотенцами. К моменту её возвращения на раздаче скопилось несколько заказов, и ей пришлось спешить, нагрузив руки тарелками — по три штуки на каждой.
Но в спешке она совершила ошибку: подала бургер с фасолевой котлетой женщине, заказавшей салат «Шеф», а мужчине, просившему рагу, принесла картофель фри с сыром. Бормоча сбивчивые извинения, Молли-О подхватила тарелки и направилась на кухню, но на полпути развернулась и вернулась к тому же столику, где поменяла блюда местами, полагая, что это решит проблему. Но это не помогло. И когда оба клиента начали высказывать недовольство, Молли-О, окончательно сбитая с толку этой путаницей, снова взяла тарелки и — с бургером в одной руке и картошкой фри в другой — расплакалась.
Вена, которая с самого утра держалась от Молли-О на расстоянии, вмешалась, разобралась с заказами, предназначавшимися другим клиентам, а затем отвела её без единого слова протеста с той стороны к свободному столику.
— Девушка! — Мужчина за соседним столиком поманил Молли-О. — Мне нужно еще кофе.
— Я принесу, — сказала Вена и, не дожидаясь возражений, поспешила к кофейнику.
Затем, на глазах у Молли-О, Вена наполнила не одну чашку, а три, подала еще два обеденных заказа, уже готовых у Кейни, и вытерла пролитое молоко.
Вернувшись к Молли-О, Вена была готова к новому витку враждебности, но ее ждал сюрприз.
— Спасибо, — сказала Молли-О, и в ее голосе звучала искренность. — Я ценю твою помощь. — Очередной прилив жара окрасил ее лицо и шею в красный цвет; она схватила меню и принялась обмахиваться им, как веером.
— Хочешь закончить на сегодня? — спросила Вена.
— Нет, мне нужно остаться.
— Я могу подменить тебя здесь.
— Со мной все будет в порядке. Наверное, просто устала. — Молли-О бросила тревожный взгляд в сторону кухни. — Да и Кейни наверняка вымотался.
— Похоже, он неплохо справляется.
— Он всегда справлялся.
— Он говорил мне, что ты с ним с самого открытия этого заведения.
— Но я знаю его с рождения. Видела, как он сделал первые шаги. Как пошел в школу. Как впервые сел в седло.
Молли-О посмотрела поверх плеча Вены, словно вглядываясь в прошлое, туда, где улыбающийся шестилетний мальчишка сидел верхом на буланой кобыле.
— Господи, как же он любил лошадей! Ни о чем другом и говорить не хотел.
Все еще чувствуя некоторую неуверенность, несмотря на признаки перемирия, Вена придвинула стул и осторожно, медленно опустилась на него на случай, если она неверно истолковала настроение Молли-О.
— По-моему, он был счастлив только в седле, — сказала Молли-О. — На своем первом родео он выступал в четырнадцать лет. Худенький, перепуганный, но твердо решивший победить. И победил.
— Я видела некоторые его награды.
— О, он был хорош. Выигрывал, наверное, в каждом состязании, где участвовал. В школьные годы он вечно пропадал на скачках. Тетя Эффи, которая его вырастила, никак не могла удержать его дома. Он даже на выпускной не пошел, уехал в Вайоминг. Молли-О судорожно вздохнула. — Это было его последнее родео.
— Так всё и случилось? Так он...
— Ты про ноги?
Вена кивнула, ожидая ответа.
— О нет. Не родео его таким сделало. Не думаю, что за всё время выступлений он получил хоть что-то серьезнее пары синяков. Нет, на лошади он никогда не калечился.
— Тогда как он оказался в инвалидном кресле?
— Вьетнам, — сказала Молли-О и прижала руку к ямке у основания шеи, словно пытаясь унять там боль. — Кейни пострадал во Вьетнаме.
По спине Вены пробежал холодок; она смотрела в сторону кухни, где в проеме для выдачи блюд виднелось лицо Буй Ханя.
— Он выпал там из вертолета, — руки Молли-О бессильно легли на колени. — Сломал позвоночник.
— Боже мой. — Вена закрыла глаза, пытаясь отогнать видение падающего в пустоту Кейни.
— Он никогда об этом не говорит, а с Кейни вообще трудно понять, что у него на уме, но я знаю, что он всё еще... — Молли-О подняла взгляд, когда Буй Хань вышел из кухни с подносом чистых чашек и блюдец. — Почему из всех мест на свете он приехал именно сюда? — прошептала она. — И почему Кейни взял его на работу?
— Может, он так отчаянно хочет выбраться отсюда, что нанял бы любого, кто зашел бы с улицы.
— О чем ты?
— Он говорил, что не был бы так привязан к этому месту, если бы нашел постоянного повара.
— У нас и раньше были постоянные повара. Один проработал больше трех лет, но Кейни никуда не уезжал.
— Хочешь сказать, Кейни ни разу за три года не был в отпуске?
— Да он вообще не выходил за эту дверь с того самого дня, как мы ввезли его сюда в кресле.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, что Кейни Пэкстон уже двенадцать лет не выходит на улицу.
***
Кейни с самого начала понимал: нанимать Буй Ханя — ошибка.
Во-первых, Буй ни слова не понимал по-английски. Когда Кейни сказал: «Извини, но боюсь, ты мне не подойдешь», Буй сбросил куртку, закатал рукава и повязал на талию поварской фартук, а лицо его при этом сияло от гордости.
А когда Кейни добавил: «Ладно, могу дать тебе работу на один день, но только на один», Буй, не переставая улыбаться, пожал ему руку и произнес: «Да, работать очень усердно, спасибо, очень много работать».
Но даже если бы Буй знал разницу между гравием и подливкой, готовить он совершенно не умел. Тосты у него получались вялыми и размокшими, а котлеты для сэндвичей — твердыми, как хоккейные шайбы. Желток растекался у него на каждой яичнице, но сам он неизменно называл это «завтраком по-воскресному».
К тому же Кейни понимал: даже если Буй немного подтянет английский и научится жарить яйца, надолго он здесь не задержится. Как только скопит денег на дорогу, он наверняка подастся в Арканзас — наниматься на птицефабрику, — или уедет в Сент-Луис либо Канзас-Сити, где можно найти работу на заводе.
Но что бы он ни предпринял, он точно не останется в Секвойе, где его смуглая азиатская внешность выделяла его так же резко, как стебель бамбука посреди хлопкового поля. Кейни не сомневался: никто на Мэйн-стрит не примет Буя за «своего». А учитывая, что воспоминания о войне во Вьетнаме были для местных жителей болезненнее операции без наркоза, прием Бую предстоял, скорее всего, не самый радушный.
И если уж сам Кейни не мог взять в толк, как воспринимать этого вьетнамца, пьющего кофе из кружки с Бэтменом, вытирающего руки полотенцем с Санта-Клаусом и надевающего фартук с надписью «НЕНАВИЖУ ДОМАШНЮЮ РАБОТУ», — то, как могли понять его остальные? Но настоящая причина не нанимать Буй Кханя заключалась в том, что каждый раз, глядя ему в лицо, Кейни видел глаза того одинокого крестьянина на рисовом поле, наблюдавшего, как он падает с неба, последний взгляд, который видел тело Кейни перед тем, как оно разбилось.
