Глава 7.
Школьный автобус стоял на дальнем краю оврага, менее чем в четверти мили позади закусочной. Вена заметила его еще днем, когда вышла на задний двор за коробкой для собаки. Ей хотелось подойти поближе и оценить состояние автобуса, но, заметив, что Молли-О наблюдает за ней из кухни, она решила подождать закрытия заведения, надеясь, что ночная темнота скроет ее от чужих глаз.
Она прошла по дороге до того места, где та сворачивала в сторону от закусочной, а затем свернула и пересекла открытое поле. Пробираясь сквозь ограду из колючей проволоки к оврагу, она услышала, как где-то неподалеку фыркнула лошадь.
Судя по всему, автобус не сдвигали с места уже много лет. Кустарник разросся вплотную к крыльям, а стебли текомы змеились по капоту и решетке радиатора. Пара передних окон была треснута, но разбитых стекол она не увидела, так что внутри, вероятно, было сухо. И все же особых надежд она не питала.
Она не бывала внутри школьного автобуса с одиннадцати лет, с тех пор, как подралась с Брейзом Айкером. Та драка обернулась для нее неприятным разговором с разъяренным директором и отстранением от поездок в автобусе на неделю, наказанием, которое она сама сочла скорее избавлением, чем карой. Больше они с Хелен в автобусе не ездили, предпочитая ловить попутки, а если не удавалось — ходить пешком.
Но та драка в автобусе была не единственным столкновением Вены и Брейза.
Их первое противостояние случилось, когда Вена училась в третьем классе: в тот день он обозвал Хелен «одеяльной задницей», высмеял ее косички и довел до слез, за что Вена ткнула его карандашом. В завязавшейся потасовке Вена получила разбитую губу и растяжение лодыжки. Поняв, что имеет власть над сестрами Тейкс-Хорс, Брейз больше не упускал случая их задеть.
Когда он начал дразнить Хелен за ботинки, купленные за четвертак на распродаже у его кузена, Вена повалила его на пол автобуса, но он ударил ее кулаком в живот, и ее вырвало. Когда он разорвал пакет с обедом Хелен и вытащил оттуда то, что называл сэндвичем с мясом бизона, Вена столкнула его с крыльца столовой и поплатилась за это синяком под глазом. А когда он обманом заставил Хелен поверить, будто ее пригласили на вечеринку в честь Хэллоуина, которую устраивала одна из местных девчонок, Вена швырнула в него камень и попала в шею; этот удачный бросок обернулся тем, что Браз в отместку принялся колотить ее головой о перекладины детской площадки.
И хотя после таких стычек она вечно ходила в синяках и ссадинах, она знала: Хелен страдает сильнее... Хелен, которая отрезала себе косу и выбросила в заброшенный колодец туфли, купленные на распродаже; Хелен, которая предпочитала голодать в обед, лишь бы не нести из дома бутерброд с дешевой колбасой; и Хелен, которая плакала по ночам, потому что оказалась единственной девочкой в классе, не приглашенной на вечеринку в честь Хэллоуина.
Но Вена обладала твердостью, которой никогда не было у Хелен, — твердостью, позволявшей ей вступить в схватку с мальчишкой, который был на два года старше и на тринадцать килограмм тяжелее нее самой; с тем самым мальчишкой, которого она наконец-то побила на следующий день после того, как ее мать впервые увезли в психиатрическую лечебницу.
Вена была уверена, что слухи о матери разлетятся мгновенно, ведь ту нашли калечащей себя в индейской церкви, заковали в смирительную рубашку и увезли на машине скорой помощи с воющей сиреной. И все же она надеялась, что семья Айкеров могла об этом не узнать, поскольку они жили в десяти милях от города, у дороги вдоль реки.
Но еще до того, как она и Хелен уселись на задние места автобуса, Браз затянул дразнилку: «Чокнутая старая индианка, прямиком в психушку».
Хелен зажала уши и с криком начала раскачиваться из стороны в сторону, а Вена перемахнула через два ряда сидений, чтобы добраться до Браза; движимая яростью, она колотила его до тех пор, пока его лицо не превратилось в сплошное месиво из ссадин и порезов, а передний зуб не пополз по подбородку вместе с потоком крови.
Но это было целую жизнь назад — в те времена, когда Вена еще верила, что может защитить Хелен от чего угодно. Теперь же, пробираясь через овраг, она мечтала вернуть себе ту детскую наивность, свойственную ей в одиннадцать лет, когда она лишь начинала догадываться, что задира-белый мальчишка — это далеко не самое худшее, что может преподнести жизнь.
Прежде чем ей удалось раздвинуть двери достаточно широко, чтобы протиснуться внутрь, она почувствовала тяжелый запах мышей и плесени. Стоило ей шагнуть в полумрак и прохладу лестничного пролета, как по коже побежали мурашки.
Она двигалась медленно, ощупью пробираясь к проходу и цепляясь лицом за паутину. Устроив свои вещи на переднем сиденье, она зажгла спичку и поднесла огонек к коробке.
— Как ты, девочка? — прошептала Вена.
Собака подняла морду к свету; в отблесках пламени ее глаза казались желтыми. Мгновение спустя, растратив последние силы, она снова уронила голову в складки одеяла.
Вена зажгла свечу, прихваченную из кафе Кейни, и осторожно двинулась по проходу. Разглядеть удалось немногое: поношенный мужской ковбойский сапог, термос без крышки, пару книг в мягкой обложке и нераспечатанную канистру моторного масла. Зато в задней части автобуса Вену ждали сюрпризы.
Два последних ряда сидений были убраны, чтобы освободить место для тонкого матраса; полосатый чехол был покрыт пятнами и усеян мышиным пометом. А в углу громоздилась куча конских попон, уже начавших гнить от сырости и плесени.
Немного, подумала она, но все же больше, чем она надеялась найти. В конце концов, у нее была кровать, сухое место для сна и тишина — несомненный шаг вперед по сравнению с мотелем в Канзас-Сити, где она остановилась, пока собака была у ветеринара.
Там она платила четырнадцать долларов за ночь за душную комнату с пятнами крови на ковре, подушкой, пахнущей прокисшим дыханием, и игрой в кости за стеной: сухой стук костей не умолкал с момента ее заселения и до самого отъезда три дня спустя.
Впрочем, в мотеле были и некоторые блага, недоступные в автобусе: например, отопление, свет и вода. Но Вену терзали куда более серьезные проблемы, чем отсутствие удобств. Она с трудом приподняла матрас, выбила из него столько пыли, сколько смогла, и перевернула. Когда он с глухим стуком упал на пол, врассыпную бросилось семейство полевых мышей — крошечные серые переселенцы, спешившие убраться в более безопасное место.
Встряхнув одеяла и застелив ими матрас, Вена устроилась на новом месте вместе с собакой. Затем, хотя она сама чувствовала легкую пустоту в желудке, она отложила сэндвичи Кейни на потом. Она могла подождать, а собака — нет. Она открыла потертый джинсовый мешочек с антибиотиками, марлевыми салфетками, ватными шариками и пластиковыми прокладками — всем тем, что бесплатно дал ветеринар в Канзас-Сити.
Доктор Анна — болезненно худая женщина, говорившая с быстрым немецким акцентом, почти не разговаривала с Веной, зато не переставала обращаться к собаке. Готовясь к переливанию и ставя капельницу, она хвалила собаку за смелость; вводя анестезию, объясняла ход процедуры; снимая жгут, наложенный Веной, подбадривала животное. Даже когда собака погрузилась в сон и уже ничего не слышала, доктор Анна продолжала разговаривать с пациенткой; в ее голосе звучали извиняющиеся нотки, пока она спиливала остатки раздробленной кости. Три дня спустя, когда Вена пришла за собакой, и чтобы расплатиться, она выложила на стойку сорок шесть долларов — две сложенные вдвое двадцатидолларовые купюры и шесть помятых однодолларовых. Доктор Анна взяла только «двадцатки» и отметила счет как полностью оплаченный; ни выражение ее лица, ни манера держаться не выдавали ни досады от потери денег, ни намека на упрек.
Потом Вена потратила больше четырех долларов из своих последних шести на детское питание для собаки и баночку аспирина для себя. И хотя сигареты у нее почти закончились, она решила приберечь остаток денег.
Последнюю сигарету «Уинстон» она выкурила еще вечером, перед тем как уйти из закусочной. К тому времени она уже получила немного чаевых — хватило бы и на новую пачку, но покупать не стала. Решила, что до утра продержится. А вот с собакой дело обстояло иначе.
Вена растерла антибиотики в порошок, высыпала его в пластиковую миску, принесенную из кафе, и добавила туда несколько ложек детского питания.
— Ну вот, — сказала она, — сегодня тебе повезло. Индейка — твоя любимая.
Она осторожно переложила собаку из коробки к себе на колени и поднесла миску к ее морде. Собака сделала несколько глотков, а потом, обессилев, положила голову Вене на ногу.
— Что ж, думаю, ты сделала все, что могла.
Когда Вена откинула покрывало, чтобы заняться раной, собака начала дрожать.
— Тише, девочка. Я не сделаю тебе больно.
Сняв испачканную повязку с культи ампутированной лапы, Вена промыла рану и наложила свежую марлевую салфетку. Затем она обмыла заднюю часть туловища собаки, испачканную экскрементами. Наконец, она убрала грязную пластиковую подстилку и постелила новую.
Закончив, она снова укутала собаку, положила ее на матрас и накрыла их обеих одеялами. Чувствуя, как собака согревается у нее на груди, Вена прошептала: «Не переживай из-за этого места. Как только сможешь, мы двинемся дальше».
Через мгновение собака лизнула Вену в руку.
— Пожалуйста, милая. Всегда пожалуйста.
Вена закрыла глаза, пытаясь уснуть, но вместо сна к ней явился голос знакомого, но нежеланного гостя.
— Мисс Тейкс-Хорс? Это шериф Хорхе Рульфо из округа Эдди, штат Нью-Мексико; боюсь, у меня для вас плохие новости.
Вена принялась напевать какую-то бессвязную мелодию, надеясь, что звук заглушит голос, но понимала: это не поможет. Она уже пробовала так делать.
— Мне очень жаль, что именно мне приходится сообщать вам это — к тому же с опозданием на три недели, — но нам было непросто вас разыскать.
Она подумывала встать и выйти на улицу, просто посидеть немного в прохладном ночном воздухе, но боялась, что, если пошевелится, разбудит собаку, а той и так досталось за этот день.
— Судя по всему, она жила в заброшенной лачуге в местности Падука-Брейкс. Ближайший сосед, если его вообще можно так назвать, жил милях в четырех-пяти от нее... старый хиппи, называющий себя Волком. Он говорит, что у вашей сестры, возможно, были проблемы с психикой. Хотя, конечно, я и сам не уверен, что у Волка все в порядке с головой.
Однажды ночью, пару месяцев назад, она снова прибегла к «Джеку Дэниелсу» — своему старому средству, помогавшему пережить тяжелые ночи, но поняла, что алкоголь здесь бессилен.
— В общем, Волк рассказывал, что видел, как ваша сестра бродила там днями и ночами, разговаривая сама с собой и поджигая дрова, обрывки бумаги, матрас... все, что могло гореть. Говорил, что беседовал с ней лишь однажды, когда она пришла попросить кухонный нож, чтобы отрезать себе волосы.
Иногда она не спала всю ночь, полагая, что днем будет безопасно сомкнуть глаза, но голос подстерегал ее всегда, стоило ей только задремать.
— Нет, мэм. Судя по тому, что мне удалось выяснить, это был несчастный случай. Каким-то образом на ней загорелась одежда.
Уже проваливаясь в сон, Вена вспомнила, что оставила свечу горящей. Но голос теперь умолк, и она не решалась пошевелиться, боясь, что он заговорит снова. К тому же, подумала она, никто не заметит огонек, мерцающий в окнах заброшенного автобуса.
И она была почти права.
