Глава 12.
Едва войдя, Бренда бросила сумочку на диван и тут же направилась к телевизору.
— У тебя ловит ТНН?
— А что это? — спросила Молли-О.
— Господи, мам! «Нэшвилл Нетворк». — Бренда принялась нажимать кнопки, но на экране был лишь «снег» и помехи. — Да что с ним такое? — проворчала она, хлопнув ладонью по корпусу.
— Ночью картинка лучше.
— Почему ты его не починишь?
— Кроме тебя, его почти никто не смотрел. Я его и не включаю почти.
— Послушай, телевизор — как машина, — объяснила Бренда с нотками раздражения в голосе. — Его надо время от времени заводить, иначе потом не запустишь.
— Точно не хочешь перекусить? Я могла бы сделать салат или...
— Я сыта по горло. — Оставив попытки включить телевизор, Бренда сняла куртку и бросила ее на спинку стула. — Ты разве не видела, какую гору индейки мне Кейни на тарелку навалил?
— Ну, я, пожалуй, поставлю вариться картофельный суп, когда твой друг придет...
— Нет, не надо. Он не станет задерживаться, чтобы поесть. Нам предстоит долгий путь.
— Да сколько там нужно времени, чтобы съесть тарелку супа? Неужели он так уж спешит?
— Ты не знаешь Трэвиса.
— Думаю, я могу сделать ему сэндвич с яйцом. — Молли-О приготовилась к вспышке гнева, добавляя: — Если он вообще появится, — но Бренда, разглядывавшая фотографию, где она была запечатлена с папой, казалось, не обратила на эти слова никакого внимания.
— Он появится.
— А ты уверена, что он знает дорогу?
— Знает. — Бренда перебирала пальцами кубок, полученный на конкурсе талантов в десятилетнем возрасте, а затем полистала старые номера журналов «Американ сонграйтер» и «Кантри энд вестерн старс».
— Ничего не изменилось, — сказала она. — Даже журналы те же.
— И твоя комната осталась такой, какой ты её оставила. Всё так же полна мягких игрушек, — сказала Молли-О, не заметив в голосе Бренды ноток отрешённости. — Хотелось бы, чтобы ты осталась на ночь, милая. Поспала бы в своей старой кровати.
— Я же говорила, завтра вечером мы должны быть в Вегасе.
— Меня беспокоят дороги. Говорят, с запада надвигается снегопад, как раз туда, куда вы направляетесь.
— Ну, Трэвис вообще не хотел останавливаться — говорил, что заезд сюда отнимет у нас часа три-четыре, — но я просто обязана была приехать и сообщить новости.
Молли-О почувствовала, как у неё сжалось сердце. Ей уже приходилось переживать подобное — ожидание «новостей»: что Бренда начала принимать противозачаточные... что бросает учёбу... что уезжает из дома.
— Каких новостей?
— Мы с Трэвисом поженимся.
Молли-О схватила один из старых журналов Бренды и принялась обмахиваться им, пытаясь унять очередной прилив жара.
— Я знала, что ты удивишься.
— Слово "удивление" тут даже близко не подходит. Да я ведь даже не знаю этого... этого Трэвиса».
— Ну, замуж-то за него выхожу я, а не ты, правда? — Бренда вскинула подбородок и плотно сжала губы, этот жест она переняла еще в младенчестве, когда ей, еще не исполнилось и года, запретили жевать листья плюща.
— Давно ты его знаешь, Бренда?
— Достаточно давно.
— А как же карьера? Все твои планы?
— Тут ничего не изменилось. Трэвис теперь — часть моей карьеры. Это он нанимает музыкантов, делает аранжировки, договаривается о выступлениях. И он же обо мне заботится.
— Милая, ты думаешь, что готова к браку? — Молли-О потянулась к руке дочери, но та отстранилась. — Я хочу сказать... ты ведь такая юная.
— Мам, а сколько тебе было, когда ты вышла замуж?
— Шестнадцать — в первый раз, но...
— Ну, а мне почти восемнадцать. — Бренда приняла отработанную позу, выгодно подчеркивающую изгибы бедер и груди.
— Но у меня не было твоего таланта, не было твоих мечтаний.
— И беременна ты тоже не была.
Затаив дыхание и застыв с веером в руке, Молли-О прошептала:
— Бренда, ты...
— Месяца два, наверное.
— У тебя будет ребенок. — Молли-О произнесла эти слова, словно проверяя их на правдивость.
— Ага, обычно именно это и происходит, когда беременеешь, разве нет?
— Как это случилось? Я думала, ты принимаешь противозачаточные?
— Господи, мам, это вышло случайно, ясно? Мы были в разъездах, таблетки кончились. Какая теперь разница? Я беременна!
— Так вот почему этот Трэвис просто высадил тебя у закусочной — Голос Молли-О зазвенел от гнева, и она с силой шлепнула журналом по журнальному столику. — Вот почему он так спешно оттуда смылся.
— Я же говорила: ему нужно было найти заправку и починить шину. И почему ты называешь его «этот Трэвис»? Его зовут Трэвис Ховард.
У Молли-О задрожали руки; она подошла к окну и уставилась на падающий снег.
— Скажи-ка мне, когда состоится свадьба?
— Ну, Трэвис говорит, что нам нужно подождать, пока...
— Подождать? — Молли-О резко обернулась, готовая наброситься. — Зачем ждать?
— Послушай, самое интересное впереди. Трэвис хочет, чтобы мы отработали этот заказ в Вегасе и еще один — в Денвере, а потом вернулись сюда, нашли жилье и...
— Жилье здесь? В Секвойе?
— Именно.
— Ты бросишь шоу-бизнес и вернешься домой?
— Мы не бросим его совсем, просто сделаем перерыв до рождения ребенка. А я продолжу писать музыку, может, буду иногда выступать где-нибудь поблизости. — Бренда пожала плечами, показывая, как прост ее план. — Все уладится.
Гнев Молли-О поутих, и она кивнула. — Возможно. — А затем, с намеком на улыбку, добавила: — Вполне возможно.
— Но есть одна загвоздка. Наверное, мне стоит показаться врачу. Гинекологу.
— У тебя какие-то проблемы, Бренда? — Молли-О попыталась скрыть тревогу. — Если что-то не так...
— Да нет, просто побаливает вот здесь, — Бренда коснулась нижней части живота, — но не сильно.
— Не рискуй, милая. Сходи к врачу, убедись, что всё в порядке.
— Понимаешь, у нас с Трэвисом нет страховки, а с деньгами в группе сейчас туго, так что я хотела спросить...
— У меня есть почти четыреста долларов, — сказала Молли-О и поспешила на кухню.
— Ты всё ещё хранишь деньги в морозилке?
— Конечно.
Молли-О достала из морозилки коробку вафель, выудила оттуда пластиковый пакет, набитый купюрами, и протянула его Бренде.
— Мам, я тебе всё верну, ты же знаешь.
— Не переживай об этом. Просто сходи к врачу и убедись, что с моим внуком всё хорошо.
Услышав снаружи автомобильный гудок, Бренда подошла к окну.
— Это Трэвис.
— Ну, он ведь зайдет, правда?
— Не думаю.
— А я хочу с ним познакомиться.
— Он тоже хочет познакомиться с тобой. Но сказал, что ты сейчас будешь злиться, поэтому решил подождать, пока мы вернемся.
— Сходи к нему и скажи, что я не злюсь. Ни капельки. Скажи ему...
Трэвис снова посигналил, несколько коротких гудков выдавали его нетерпение.
— Мне пора, — Бренда схватила куртку и сумочку.
— Бренда...
— С учетом снега и всего прочего, нам действительно нужно поскорее выезжать.
Сдерживая слезы, Молли-О обняла Бренду.
— Береги себя, милая. И помни: звони мне. Как можно скорее!
Звони за счет вызываемого абонента.
Молли-О махала рукой из окна, пока машина не скрылась из виду, а затем начала бродить по комнате: поправляла журналы Бренды, осторожно возвращала на место кубок за творческий конкурс, касалась пальцами лица двухлетней девочки на фотографии в рамке.
Остановившись перед зеркалом над диваном, она вгляделась в собственное отражение.
— Счастливого Рождества, — сказала она, убирая с лица упавшую прядь волос. А затем, улыбнувшись самой себе и не чувствуя при этом неловкости, прошептала: — Счастливого Рождества, бабушка.
***
Буй проник в церковь через то же окно, в которое пролез накануне ночью, пробираясь внутрь, он старался не греметь жесткой пластиковой шторкой. Затаив дыхание, он прислушался и дал глазам привыкнуть к темноте, прежде чем закрыть окно. Затем, не выпуская из рук бумажный пакет, принесенный из машины, он на ощупь прошел по коридору к комнате, где ему предстояло снова заночевать.
Он накрыл маленькую лампу с абажуром рубашкой из пакета, надеясь, что его тень не будет видна снаружи.
Комната выглядела точно так же, как он оставил её тем утром, когда небо было ещё тёмным. В мусорной корзине лежали те же обрывки бумаги, книги на столе стояли всё так же криво и нетронуто, а шнур телефона по-прежнему был перекручен под пишущей машинкой.
Убедившись, что его ночное вторжение осталось незамеченным, Буй проскользнул в соседнюю ванную комнату и умылся. Закончив, он тщательно вытер раковину бумажными полотенцами, прежде чем выключить свет в помещении без окон.
Он не знал, считается ли преступлением ночевка в церкви, но подозревал, что да. А если его поймают здесь за нарушением закона, полиция наверняка узнает о Хьюстоне и женщине со светлыми волосами. Ему следовало вести себя в церкви очень осторожно и следить за тем, чтобы не оставить никаких следов своего пребывания.
Теперь он был готов написать письмо, которое мысленно сочинял уже два дня. Из ящика стола он достал ручку, конверт и лист бумаги, в верхней части которого было напечатано название: «Африканская методистская епископальная церковь Живого Бога». Затем он начал писать.
«Любимая Нгует,
Я уехал из Хьюстона, и теперь живу в...маленьком и тихом городке. Думаю, у меня очень важная работа: владелец кафе не может ходить, поэтому передвигается в кресле на колесах. Его зовут мистер Чейни, у него печальные глаза. Готовит он неважно, поэтому рад моему кулинарному мастерству.
Я также отвечаю за ремонт в ресторане, так как мистер Чейни не может сам следить за оборудованием. Сегодня я устранил серьезную поломку посудомоечной машины. Нгует, в Америке машины выполняют огромную работу. Одна из них, называемая «микроволновкой», разогревает еду за одно мгновение, а другая с помощью электричества убивает летающих насекомых. Здесь так много удивительного. Одна из моих коллег — мисс Хо, хотя у нее вьетнамское имя, внешне она на нас не похожа. Еще одна женщина разносит еду тем, кто предпочитает обедать в машине. Думаю, таким клиентам не разрешают заходить внутрь ресторана, но я не знаю почему.
Сейчас я учу английский. Мистер Чейни часто разговаривает со мной, причем громко, чтобы я мог его понять.
Живу я в доме, похожем на особняк, комнат здесь огромное количество, но поверь, обходится мне это жилье совсем недорого. В одной из комнат красивые окна с цветными стеклами и пианино, надеюсь, я научусь на нем играть.
Нгует, мой переезд в этот город — большая удача для нас. Верю, что здесь мы заживем хорошо. Люди здесь добрые, гораздо добрее, чем в Хьюстоне, где вечно попадаешь в неприятности. Пока я не могу прислать тебе больше денег, так как переезд обошелся мне очень дорого, но надеюсь, что в следующем письме смогу отправить остаток суммы на твой проезд.
Нгует, я думаю о тебе каждую минуту, а по ночам, во сне, чувствую нежный аромат твоих волос и ощущаю гладкость твоей кожи под пальцами. Моя любовь к тебе... я буду любить тебя вечно.
Люблю тебя,
Буй»
***
Запечатав письмо в конверт, Буй провел ладонями по глазам. Он плохо спал накануне ночью: прислушивался к странным звукам, просыпался от вида темных силуэтов и теней, еще не ставших для него привычными. Теперь сил у него почти не осталось, но на то, что еще предстояло сделать, их хватало. Он подхватил свой мешок и пересек зал, направляясь к массивным деревянным дверям. Сняв обувь и поставив ее у стены, он раздвинул створки и шагнул внутрь.
Хотя Буй оказался в этом огромном зале уже во второй раз, его по-прежнему завораживали красота и умиротворение этого места. Витражи, мягко подсвеченные уличными фонарями, переливались оттенками зеленого и янтарного, а от церковных скамей, тянувшихся по обе стороны зала, исходил аромат темной, благородной древесины.
У дальней стены на возвышении стояли четыре изящных стула с высокими спинками, кафедра с искусной резьбой и белое пианино.
Буй поклонился у входа и медленно, с благоговением двинулся по проходу: он знал, что находится в священном месте. В передней части зала он остановился перед длинным узким столом, покрытым красным бархатом. По краям стола, в высоких серебряных подсвечниках, горели свечи, окруженные вазами с нежными пурпурными цветами.
Он поставил мешок на пол, осторожно достал привезенную из Хьюстона статуэтку Будды и установил ее в центре стола. Достав из кармана спички, он зажег свечи.
Отступив назад и сложив руки перед собой, он поклонился — сначала своему каменному Будде... а затем резному изображению на стене: фигуре человека, чьи руки и ноги были прибиты гвоздями к деревянному кресту.
Затем Буй Кхань опустился на колени, чтобы помолиться.
***
Кейни выключил вывеску без десяти семь. Клиентов не было уже больше двух часов, так что сегодня он закрывался пораньше.
Следы от машины Буя — последнего, кто уехал, — теперь едва угадывались: их засыпало еще полудюймовым слоем снега, который продолжал падать.
Вена вышла из подсобки вместе с собакой и поставила коробку на стул.
— Я пойду, Кейни. — Она подняла воротник куртки и застегнула его под самым подбородком.
— Не хотелось бы, чтобы ты выходила в такую погоду, — сказал Кейни.
— Со мной все будет в порядке.
— Там сейчас жуткий мороз.
— Да, но мне недалеко идти.
— Знаешь, я тут подумал... — Кейни почувствовал, как у него пересохло во рту. — Может быть... ну, ничего не мешает тебе остаться здесь на ночь, — сказал он, опуская глаза, словно застенчивый подросток.
Но в ответе Вены не было ни капли застенчивости.
— О, вот как? Значит, я могу здесь работать, если пересплю с хозяином? Входит в должностные обязанности, да?
— Нет, я... я не это имел в виду... — Кейни облизнул губы — они были такими сухими, что он чувствовал исходящий от них жар. — Я совсем не это имел в виду.
— А что ты имел в виду?
— Понимаешь, у меня есть диван... диван в моей комнате... и... ну, я просто хотел, чтобы ты знала... — Он заговорил торопливо, пытаясь высказать всё сразу, пытаясь донести до нее мысль. — Я подумал про диван, можешь им воспользоваться, там есть запасные одеяла и пара подушек, так что ты могла бы...
— Нет, спасибо, — сказала она, но в этом «спасибо» не чувствовалось искренности.
— Ну, я просто хотел, чтобы ты знала.
Между ними повисла тишина, сковавшая их на месте, пока мгновением позже по окну не скользнул свет фар.
— Это еще кто, черт возьми? — спросил Кейни, когда машина остановилась — слишком далеко на темной стоянке, чтобы можно было разглядеть ее сквозь метель. — За тобой кто-то приехал?
— Нет.
— Наверное, какие-нибудь придурки-подростки.
— Может, тот парень, что привез девчонку Молли-О.
— Ну, кто бы это ни был...
— Я выйду посмотрю.
— Нет, не нужно. Если им что-то надо...
— Я сейчас вернусь, — сказала Вена.
Лишь подойдя ближе к свету фар, она поняла, что это тот самый пикап, который она уже видела, а за рулем сидит мужчина, запомнившийся ей с первого же вечера в закусочной.
— Мы закрыты, — сказала она.
— Хочешь сказать, уже слишком поздно для выпивки? Не знал, что бывает время, когда пить уже поздно.
— Кейни сегодня пиво не продает.
— Почему?
— Рождество же.
— Ну да, погода не особо пивная, верно?
— Похоже, что так.
— Ага, в такую ночь нужно что-то покрепче пива. — Он потянулся рукой между коленями, достал бутылку «Вайлд Терки», отвинтил крышку и сделал долгий, неспешный глоток. — А вот от этого ты забудешь, что тебе холодно, Вена.
Вена постаралась не выдать удивления, когда он назвал её по имени, но он заметил, как она вдруг склонила голову.
— Ну, я взял за правило запоминать имена красивых женщин, — сказал он. — И не люблю пить с незнакомками. — Он подмигнул, чтобы она точно поняла, к чему он клонит. — Я Сэм. Сэм Келлам. — Улыбаясь, он просунул бутылку в окно и протянул её Вене.
— Нет.
— Да ладно тебе. Вид у тебя такой, будто тебе не помешало бы согреться. — Сэм высунулся из окна ещё дальше. — Согреться изнутри, Вена.
— Я же сказала: нет!
— Полегче. Я просто хотел предложить тебе выпить... и подвезти.
— Мне не нужно, чтобы меня подвозили.
— Правда? — Сэм обвёл взглядом пустую парковку.
— И как же ты тогда доберёшься домой, а? На автобусе поедешь?
Вена отвела взгляд и посмотрела в ночную темноту.
— В этом городе нет автобусов.
— О, ещё как есть. И совсем недалеко отсюда. Совсем рядом. Знаешь, я бы и сам не прочь прокатиться на автобусе. Выпить немного для расслабления, — Сэм помахал бутылкой перед лицом Вены, — а потом уютно устроиться на заднем сиденье. Пусть кто-нибудь другой рулит. Понимаешь, о чём я?
— Мне плевать, что ты имеешь в виду.
Вена попыталась отойти от грузовика, но Сэм схватил её за руку и притянул к окну так близко, что она почувствовала кислый запах его дыхания.
— Куда спешишь? Устала? Еще бы, целый день на ногах. Туда-сюда, туда-сюда... Пора бы уж сапоги снять, ноги закинуть повыше...
Вена вырвалась из его хватки и направилась обратно к закусочной, но не успела она сделать и трех шагов, как Сэм резко дал газу: шины забуксовали в снегу, грузовик рванул мимо нее и, проскользив, остановился, преградив ей путь к двери.
— Может, еще увидимся в том автобусе. Может, и сам на него сяду. И тогда, Вена, рулить буду я. — Он нажал на газ, и грузовик, виляя задом, рванул с места.
Вена дрожала, когда вернулась, озноб был вызван не столько погодой, сколько встречей с Сэмом Келламом. Ей и раньше доводилось сталкиваться с подобными типами, бывали среди них и опасные, но никто из них не вызывал у нее таких чувств, как он.
— Ух, — сказала она, дуя на ладони. — Холоднее, чем я думала.
— Ты вся продрогла, — заметил Кейни.
— Ага. — Вена спрятала руки под куртку, чтобы Кейни не увидел, как они дрожат.
— Кто это там был? — спросил Кейни.
— Да так, ребята. Просто развлекались.
— Ну и ночка, чтобы вот так...
— Кейни, когда ты предложил мне остаться на ночь...
— Послушай, Вена. Я просто предложил тебе свой диван. Больше ничего такого.
— Ну, если предложение в силе, я согласна.
— Конечно, — сказал Кейни, явно обрадовавшись. — Еще бы.
— Ты не против, если я возьму собаку к тебе в комнату? Она иногда по ночам...
— Без проблем. Иди, устраивайся там с ней. А я запрусь, соображу нам чего-нибудь попить. И сразу приду.
— Не стоит ради меня утруждаться, Кейни.
— Ты мне не в тягость, Вена. Совсем не в тягость.
***
Закутавшись в тяжелый фланелевый халат Кейни, и устроившись в уютном гнезде из толстых одеял, Вена взяла предложенную им кружку, подула на дымящийся напиток и осторожно отпила.
— М-м... — Она попробовала еще раз. — Это ведь не просто обычный горячий шоколад, правда?
— Нет. Это секретный семейный рецепт.
— А что там внутри?
— В том-то и секрет. Если я расскажу, моя тетя Эффи восстанет из могилы и устроит настоящий скандал.
— У тебя большая семья, Кейни?
— Семьи почти и не было. Родители не были женаты. Черт, они сами были еще детьми. Он сбежал, как только узнал, что она беременна. Она оставалась со мной, пока мне не исполнилось три или четыре года, а потом меня взяла к себе тетя. Ну, вообще-то, это была моя двоюродная бабушка. — Кейни вытряхнул сигарету из пачки и протянул ее Вене.
— Спасибо, но я правда бросаю.
— А у тебя? — спросил Кейни. — Родные?
— Мамы и папы больше нет. — Голос Вены звучал ровно, без
эмоций.
— Есть еще кто-то из родных?
Вена прижала тыльную сторону ладони к губам, словно пытаясь сдержать слова.
— Нет, — сказала она. — У меня была сестра. — Она повернулась и уставилась на мигающие огни рождественской елки; ее лицо то озарялось цветными бликами, то погружалось в темноту. — Она умерла несколько месяцев назад.
— Сочувствую. Я не хотел расстраивать тебя.
— Ты и не расстроил. — Вена допила напиток до дна, а затем, стараясь придать голосу более легкие нотки, произнесла: — Здесь так хорошо, Кейни. В смысле... чувствуется дух Рождества, правда? Снег, горячий шоколад... елка. Прямо как на тех открытках Hallmark.
Кейни сунул руку в карман кресла и достал подарок, который хранил там весь день.
— Счастливого Рождества, — сказал он, протягивая его Вене. — О, Кейни. Я не... я не...
— Это у меня еще с детства.
Вена отогнула папиросную бумагу, открыв крошечную прозрачную фигурку — гарцующую лошадку из тонкого стекла. Кончиками пальцев она провела по изящным линиям тела лошадки и плавным завиткам гривы и хвоста. Затем она подняла фигурку так, чтобы огни на елке заиграли красными и зелеными бликами в хрупком стекле.
Улыбнувшись, она подняла взгляд и прошептала:
— С Рождеством, Кейни. — Она положила лошадку на ладонь и осторожно сомкнула вокруг нее пальцы. — С Рождеством.