Онлайн чтение книги Моё переселение обернулось историей о призраках Possessed and turned into a ghost story
1 - 46

Джованни напряженно ворошил память. Между ними промелькнуло всего несколько слов, но этот миг отпечатался в сознании с такой ясностью, что и теперь он видел его, будто перед собой.

— Осмелюсь сказать, она похожа на Бога.

— На Рахель? Похожа на Рахель… Значит, вот почему командир так сильно увлекся.

Марик не стала упрекать его за богохульственную речь. Вместо этого она отдала приказ Джованни.

— Однако первое впечатление и истинная сущность могут различаться. Вы же относитесь к командиру как к сыну, поэтому и я волнуюсь. Разве не следует с родительской заботой присмотреться к леди Рохансон?

— Я обязательно все выясню.

Марик похлопала Джованни по плечу, словно выражая доверие его обещанию. Несомненно, он сделает все возможное, чтобы не разочаровать ее.

В подвале, где два епископа скрылись из виду, Габриэль вошел в камеру Мерайи только после того, как звуки их шагов стихли.

Ошеломленная женщина, будто лишенная последних сил, медленно подняла голову на скрип открывающейся двери. Ее лицо было бледным, изможденным, с таким выражением, словно она уже смирилась с близкой смертью. 

Хотя она сама держала детей запертыми в подвале и жила бок о бок с ними, по всему видно, что и для нее одной это заточение стало невыносимым бременем.

Мерайя мучилась, потому что всплыли детские травмы. До того как попасть в милость к настоятельнице, она, должно быть, была всего лишь одним из средств развлечения демона, как и другие дети.

— Вы поели?

Вопрос был слишком обыденным для тюремного приветствия, и Мерайя фыркнула.

— Для трапезы в соборе это было действительно жалко.

Кусок хлеба и миска похлебки. Она знала, что даже это было благом для того, кому вскоре предстояло умереть, но язвительные слова вырвались сами собой.

— По крайней мере, за один прием пищи вы сможете наесться досыта тем, что пожелаете.

По этим словам Мерайя поняла, что означает этот «один прием». Речь шла о специальном угощении для приговоренных к смерти перед казнью. Женщина уже спокойно приняла свою участь.

— Значит, смертная казнь.

— Да. Как только рассветет, вас передадут гвардии.

Эмоциональных потрясений было меньше, чем можно было ожидать. Определив день своей смерти, Мерайя, наоборот, почувствовала спокойствие.

— Детей, которых вы продали, леди Роханссон намерена вернуть, — продолжил Габриэль.

Мерай усмехнулась уголком губ.

— Выкупить обратно? Ну, тогда она ничем не лучше меня.

— Вы ошибаетесь.

Неизвестно, как молниеносно разлетелась весть о задержании Мерайи и священника, но за короткое время поступили десятки обращений. Одни умоляли не передавать дело в королевский суд, другие предлагали вернуть деньги и детей.

Покупать людей было мерзким делом, но Эванджелин без колебаний выплатила требуемые суммы и вернула детей их семьям.

Конечно, нашлось и куда больше тех, кто делал вид, будто ничего не знает. Они, вероятно, оправдывались тем, что не покупали детей, а лишь нанимали их, выплачивая посреднику комиссию.

Те, кто прежде имел дело с Мерайей, или те, о чьей репутации ходили дурные слухи, также хранили молчание. Они либо уже были мертвы, либо находились в таком состоянии, что выпускать их на свободу было бы слишком опасно.

Когда Габриэль сообщил эту новость, Дейзи разрыдалась.

«Хватит плакать. Не забыла, о чем ты меня просила?»

«Да… Я просила найти детей.»

«Вот именно. Я же сказала, что найду всех.»

Эванджелин Рохансон повела себя так, как от нее никто не ожидал, и было ясно, насколько сильным утешением стали для Дейзи эти неловкие, почти грубые слова. Дейзи опустилась на колени и начала молиться, благодаря ее, при этом совершенно не смущаясь того, что за сценой наблюдает Габриэль.

Той Дейзи, что раньше в ужасе называла Эванджелин демоном, словно никогда и не существовало. Теперь перед ними была девушка, искренне и спокойно подчиняющаяся, и в этом зрелище угадывалось что-то от верующих, склонившихся перед статуей Рахель. Разница заключалась лишь в одном: в отличие от богини, Эванджелин Рохансон была существом, способным ответить своей последовательнице.

Белая ладонь легла на голову Дейзи. Та, кто никогда прежде не утешала и не испытывала в этом нужды, делала этот жест неловко и неумело, будто не до конца понимая, как именно следует прикасаться. Габриэль невольно задержал взгляд на этом движении, ловя себя на странной мысли о том, осталась ли эта рука по-прежнему холодной.

Он быстро отогнал эти размышления и вновь сосредоточился на Мерайе. Эванджелин пообещала забрать всех детей, и в восстановлении полного списка помогли записи, оставленные самой настоятельницей.

— Оставленные вами документы окажутся полезны.

Более того, именно они утяжеляли ее вину. Хотя Мерайя лично не совершала убийств, а аристократов редко наказывали всерьез за покупку одного сироты из простолюдинов, подробные записи с датами, суммами, местами сделок, способами и посредниками позволяли выстроить цельную картину и доказать причастность всех сторон.

Священник, бывший одним из торговцев, также благодаря записям как неопровержимому доказательству не отделался лишь отстранением от должности, а был отправлен в воюющую заграничную страну. Значение было ясно: отправляйся служить и умри, никогда не возвращаясь.

— Зачем вы оставили записи?

Словно у вас остались какие-то чувства.

— Подумала, что потом могут пригодиться. Если показать записи и попросить о чем-то, все обычно соглашаются.

Хотя, судя по реакции торговцев, они совершенно не подозревали о существовании учетных записей и, кажется, узнали о них лишь теперь.

— Понятно.

Однако Габриэль не стал допытываться до правды. Если она сама так говорит, не было особых причин отрицать это. Даже если Мерайя оставила записи из-за слабого чувства вины, это не стирало ее преступлений и не отменяло приговор.

— Завтра будет допрос следователя.

Вместо этого Габриэль объяснил причину своего визита к Мерайя.

— Во время допроса следователь спросит о леди Рохансон.

Габриэль сообщил Мерайя, как ей следует отвечать. Если спросят об Эванджелин Рохансон, сказать, что та иногда приходила в приют для благотворительности. Также он добавил, что следует избегать упоминаний Дейзи, чтобы максимально не впутывать ее в это дело.

Выслушав это, Мерайя фыркнула. Недостаточно того, что нужно защищать ангела, загнавшего ее в тупик, но еще и говорить, что получала поддержку от аристократки?

Все аристократы, приходившие в приют, приходили лишь за покупкой детей. Если бы действительно был кто-то, кто искренне хотел помочь, Мерайя не пришлось бы продавать детей.

— Угрожаешь мне, требуя дать ложные показания? Рыцарь, мать твою… такой честный, такой праведный.

Несмотря на язвительные слова Мерайя, Габриэль даже не дрогнул. В отличие от репутации набожного и справедливого, сам Габриэль не считал себя столь непорочным, поэтому колкости не задевали его.

— Думаешь, я сделаю, как ты сказал?

— Да. Если вы помните слова госпожи Дейзи.

Тело Мерайи застыло, словно слова ударили прямо вглубь памяти. Когда это было сказано? Ах да, тогда, когда Габриэль, проявив неожиданную деликатность, дал Дейзи немного времени и спросил, не хочет ли она сказать настоятельнице что-нибудь напоследок.

В воспоминаниях Мерайи всплыл голос Дейзи.

«Директор… я так и не смогла назвать вас матерью.»

Это было естественно. Мерайя никогда не была для нее матерью. И сама Дейзи никогда не была для Мерайи тем особенным ребенком, ради которого можно было бы поступиться чем-то важным. Она слышала упреки и от собственного сына, и от других детей, но почему-то именно эти слова Дейзи застряли в голове, не желая исчезать.

«Было время, когда я по-настоящему вас любила.»

Дейзи, так и не сумев до конца избавиться от привязанности, шагнула вперед и обняла Мерайю. Обняла крепко, почти отчаянно, а затем тихо прошептала ей на ухо:

«Леди решила приютить нас. Поэтому никогда не говорите о леди и о демоне. Если вы хоть немного чувствуете вину перед нами, если когда-то хотя бы немного нас любили, никогда об этом не говорите.»

Однако Мерайя не почувствовала ни раскаяния, ни боли. Вины в ней не было вовсе, и потому слова Дейзи так и остались для нее пустым звуком.

— Ты слышал это?

— У меня хороший слух.

После этого Мерайя замолчала. Она не сказала, что будет давать показания, как сказал Габриэль, но он, словно закончив дело, покинул камеру.

На следующий день, как и говорил Габриэль, Мерайю перевели в камеру смертников. Осужденные, чья дата казни уже была назначена, оставались здесь до своего часа. Как и договаривались заранее, также состоялся допрос. Закончив его, следователь, перелистывая бумаги, спросил:

— Есть что-нибудь, что хочешь съесть перед смертью?

Последняя трапеза.

— Не понимаю, зачем вообще кормить таких тварей, — буркнул он, будто жаловался миру. — Лучше бы мне премию выдали… Ладно. Говори быстрее.

Когда Мерайя не ответила сразу, следователь поторопил ее.

— Хочу похлебку. Похлебку из размятого картофеля.

— Картофельная похлебка? Скромно… Ладно, хорошо.

Следователь лениво черкнул что-то пером. Разобрать написанное было невозможно, но смысл угадывался без труда. Для нее уже все решили.

Перед казнью, пока остальные заключенные жевали мясо и запивали его вином, Мерайе подали одну лишь картофельную похлебку. Ту самую.

Именно ее в приюте варили чаще всего. Когда-то один ребенок, которого вот-вот должны были усыновить, сказал, что, наверное, будет скучать по этой еде, и попросил приготовить ее напоследок. С того дня Мерайя каждый раз варила похлебку перед тем, как продавать детей. Почему именно так, она и сама толком не знала.

— Хорошо поела напоследок?

После еды ее подняли и под охраной повели дальше. На голову накинули плотную ткань и усадили на место. Где-то рядом раздался сухой, неприятный звук затачиваемого лезвия.

Мерайя закрыла глаза.

Похлебка была отвратительной. Совсем безвкусной.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Хорошая погода, — сказала Эванджелин.

— И правда. Ветер такой легкий… будто даже запах цветов заносит в дом, — откликнулась Канна и распахнула дверь.

В ответ на слова Эванджелин Канна открыла окно. В отличие от Канны, Дейзи уловила в цветочном аромате, врывавшемся через окно, едва уловимый оттенок чего-то прогорклого.

— Идеальная погода, чтобы умереть.

Эванджелин провела рукой по волосам, растрепанным прилипшим ветром.

Дейзи хорошо понимала, чья это смерть. Сегодня был день казни Мерайя.