Онлайн чтение книги Моё переселение обернулось историей о призраках Possessed and turned into a ghost story
1 - 47

Возможно, ее уже казнили. Падающие лепестки напоминали отсеченные головы, и Дейзи отвернулась от окна. Теперь каждый раз, ощущая цветочный аромат, она будет вспоминать Мерайю.

— Ну что, дети вроде бы хорошо освоились?

— Да, похоже на то.

Опасения Дейзи не оправдались. Дети удивительно легко прижились в поместье. Слуги Рохансонов по-прежнему больше всего побаивались Эванджелин, но сами дети, вероятно потому что именно она привела их сюда, чувствовали себя спокойно и уверенно.

У Юльмы оказались ловкие руки, и его отправили на кухню. Правда, привычка готовить сразу на многих, выработанная в приюте, никуда не делась, поэтому он раз за разом делал слишком большие порции и регулярно выслушивал выговоры.

Ранон попал под начало дворецкого. Мы и раньше знали, что он сообразительный и хорошо считает, но не ожидали, что он так быстро понравится этому строгому человеку. 

Поначалу дворецкий держался холодно, ведь мальчика привела сама леди Эванджелин, однако теперь, кажется, он почти не отпускает Ранона от себя.

— А Мэри…

Мэри жила так хорошо, словно была не Мэри Голд, а Мэри Рохансон. Поскольку для ребенка не нашлось постоянных обязанностей, ей позволяли свободно бегать по поместье . Особенно она привязалась к Мелеку, с которым когда-то сидела в подвале.

Мелек, желая быть полезным и отработать свой хлеб, сам предложил помогать в конюшне. Норовистые лошади при одном его виде становились тише, поджимали хвосты и слушались без упрямства, так что там его приняли очень тепло. Мэри же поручили раздавать лошадям морковь рядом с ним.

Как и обещала леди Эванджелин, после возвращения детей, проданных директором, людей в поместье, вероятно, станет еще на одного или двух больше.

— Ты довольна?

На вопрос Эванджелин Дейзи кивнула.

Когда она в ужасе покидала усадьбу, то думала, что никогда не вернется обратно.

— Очень.

И уж точно она не думала, что сможет произнести это, глядя на стены, где сетями тянулись волокна и где-то «прорастали» глаза.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Черт, и правда идеальная погода, чтобы умереть… Прямо хочется выдохнуть театрально, как в дурной трагедии: «Ах, как символично…».

Все тело расслаблено, так и хотелось лечь и есть виноград, который чистит Канна. В обычное время лежать и бездельничать не составляло бы никакой проблемы, но теперь это был единственный отдых, которым я могла наслаждаться.

После того как Габриэль предложил вместе посещать приемы, я стала человеком, которому не хватает даже десяти тел.

Все из-за этого чертова дебютантства.

Эванджелин, какая там вершина светского общества, была в положении, когда она даже не дебютировала, и чтобы начать полноценно посещать балы и приемы, нужно было сначала многое подготовить.

— Госпожа была слишком слаба здоровьем, чтобы провести дебют.

Дейзи говорила, что Эванджелин была слишком слаба, чтобы выходить в свет, но судя по тому, что на издевательства над другими у нее хватало сил, видимо, граф не пускал ее, боясь, что Эванджелин снова поведет себя как злодейка.

Я послала телеграмму графу, сообщив о своем дебюте, и в ответ пришло письмо с пожеланием делать как хочу, ведь меня все равно не остановить, и просьбой, ради всего святого, вести себя нормально.

И вместе с письмом прибыли домашние учителя. Наверное, они все же осознавали, что у меня потеря памяти, и, видимо, хотели заново меня обучить.

Их, по идее, должно было быть всего один или два, но в итоге набралось куда больше. Этикет, танцы, живопись, верховая езда, вышивание, и вдобавок ко всему поэзия. Зачем мне еще и поэзия, я так и не поняла. В итоге пригласили целых шесть преподавателей. Хорошо хотя бы, что историю не включили в программу.

Впрочем, сами учителя особой пользы не принесли.

Преподаватель поэзии, видимо человек с чрезмерно развитым воображением, едва взглянув на поместье, выдал нечто вдохновенное про «кусок ада, пустивший корни в земле» и «поле, где резвятся демоны». После этого он тут же оставил заявление об уходе, даже не переступив порога. Проще говоря, испугался дурной славы Эванджелин и сбежал.

Учительница вышивания продержалась ненамного дольше. Когда я случайно уколола палец иглой и выступила кровь, она разрыдалась, начала умолять не трогать ей шею и вскоре вовсе потеряла сознание. Заодно мои навыки вышивания были признаны безнадежными и не подлежащими улучшению.

С верховой ездой все оказалось еще проще. Лошади слушались меня настолько охотно, что преподаватель заявил, будто за один день мне больше нечему учиться, и с чувством выполненного долга удалился.

Учитель рисования поначалу выглядел заинтересованным и спросил, есть ли у нас мастерская. Я отвела его в соседнюю кладовую, и, вероятно из-за мрачной атмосферы, он заметно напрягся. Он попросил показать мои работы, и я без колебаний вынесла все холсты, пусть и не написанные мной лично. После этого он побледнел и поспешно ушел.

Впрочем, его реакцию можно было понять. Все картины Эванджелин изображали одного и того же человека. Одна и та же женщина, всегда в похожей композиции, смотрящая прямо перед собой. От этого повторения по коже пробегали мурашки. Казалось, ее глаза вот-вот шевельнутся, как в дешевом фильме ужасов. Лицо выглядело смутно знакомым, но я никак не могла вспомнить, кто она такая.

— Ты знаешь, кто это? — спросила я, слишком быстро.

— Покойная госпожа, — ответила Дейзи.

Меня внезапно прошиб холодный пот. Я едва не сказала лишнего. Присмотревшись внимательнее, я поняла, что это вовсе не похоже на кадр из фильма ужасов. Скорее, это напоминало настоящее кино. Эванджелин не пугала, она создавала искусство. Вероятно, лицо казалось знакомым потому, что женщина на полотнах была похожа на саму Эванджелин.

Дейзи пояснила, что попала в дом графа уже после смерти графини и никогда не видела ее вживую. В дневнике графиня раз за разом обращалась к мужу словами, полными проклятий, желала смерти и с презрением отзывалась о себе. Зато на картинах она едва заметно улыбалась.

— Красивая женщина.

Хотя она не была моей матерью, мне вдруг захотелось увидеть собственную мать. И все же было приятно думать, что эта женщина хотя бы на холстах улыбалась своей дочери.

Картины снова накрыли тканью, чтобы солнечный свет не повредил краски.

В итоге преподаватель живописи, окончательно напуганный этими работами, заявил, что больше не может здесь преподавать, и подал прошение об уходе. Дворецкий потом едва ли не умолял меня понять, насколько трудно заставить учителей хранить молчание, и просил ради всего святого соблюдать границы. А ведь я действительно ничего не делала, и это казалось ужасно несправедливым!

— Вы говорили о потере памяти, но, к счастью, привычки тела сохранились.

По крайней мере, учитель этикета оказался человеком с крепким профессиональным стержнем и взял на себя задачу довести обучение до конца. Видимо, эффект вселения сработал и здесь, потому что основы этикета у меня были словно на пассивном уровне, и учить все заново не понадобилось.

Говорят, это называется мышечной памятью. Наверное, поэтому иногда мои слова звучат грубовато. Видимо, язык тоже кое-что запомнил.

— Спасибо за труды, мадемуазель Доллине.

— Все благодаря тому, что вы хорошо за мной следовали, леди.

Я была благодарна, что она не сбежала и учила меня, и уже дала понять дворецкому, чтобы выдал ей щедрую премию.

Доллине нарушила клише о строгом учителе этикета и оказалась весьма бесхитростной и доброй. Она, кажется, даже плохо знала дурную славу Эванджелин. Может, поэтому и не сбежала?

— Скоро должен прийти учитель танцев. Я слышала, у вас было слабое здоровье, вы сможете танцевать?

Со здоровьем все было в порядке. Сложность, как и раньше, крылась в самом наставнике.

Я довольно быстро освоила все движения, однако, когда мы перешли к парному исполнению, учитель отказался продолжать, объяснив это тем, что не может позволить себе прикоснуться ко мне.

— Леди, прошу прощения. Вы закончили урок?

Хэна постучала и осторожно окликнула меня из-за двери. Я разрешила ей войти. Она почтительно поклонилась Доллине и вручила мне конверт.

Я взглянула на обратную сторону и сразу узнала почерк, письмо было от преподавателя танцев.

— Неужели?

Да, в нем действительно было это самое «неужели». Если опустить все многословные объяснения и извинения, основной смысл сводился к следующему: раз я уже полностью освоила все движения, дальнейшие занятия не имеют смысла, он выполнил свою задачу и теперь уходит.

— Опять увольняется?

— Да.

Так получилось, что все мои домашние учителя разошлись, и рядом осталась лишь одна Доллине.

Учитель танцев, конечно, был занятный человек. Он показал все движения, научил основам и вдруг исчез на середине пути. До сих пор не понимаю, зачем было уходить так внезапно, но, по крайней мере, базу он мне дал, и за это я была благодарна.

Я попросила Хэну сходить к дворецкому и передать, чтобы оплату за обучение не сокращали и выплатили полностью. 

Если не заплатить даже за неполный курс, неизвестно, какие слухи потом поползут. Еще начнут шептаться, что Эванджелин всему научилась, а потом выгнала учителей и не заплатила. Денег у меня предостаточно, так что изображать жадину просто нелепо.

— Да, я все так и передам.

— Мм… Тогда и мне, пожалуй, пора.

Доллине, оценив обстановку, спокойно собрала свои вещи и поднялась.

— Доллине, а вы умеете преподавать танцы?

— Основы могу объяснить. Но чтобы быть партнером леди, нужно исполнять роль кавалера, верно? Я изучала танцы только как часть общего образования.

Похоже, с этим все ясно. Мужскую партию она просто не знала.

— Как насчет попросить сэра Габриэля быть вашим партнером для практики?

Возможно… В конце концов, танцевать мне предстоит с Габриэлем, так что, наверное, стоит просто обратиться к нему.

Доллине, оставив этот совет, извинилась и удалилась. После ее ухода послеобеденное время словно повисло в воздухе.

Вернувшись в комнату и плюхнувшись на кровать, я получила сеанс массажа кошачьими лапками от Пудинга. Мило, конечно, но от усталости совсем не избавляло…

Джелли, увидев это, принял человеческий облик и взялся массировать меня сам. Я ощутила, как напряжение постепенно покидает тело. У Джелли, оказывается, был настоящий талант и к массажу тоже.

— Ты где-то учился?

— Мой прежний хозяин иногда заставлял это делать.

Я спросила, где он научился, но лишь задела старую рану. Да, я иногда забываю, но Джелли же был рабом…

— Заставлять такое делать… Извращенный вкус, да?

В его тоне сквозила отсылка ко мне, принимающей массаж. Я отстранила Джелли, сказав, что на сегодня хватит. Прости за извращенный вкус!

Я сменила тему, чтобы не утонуть в своей вине:

— Джелли, ты умеешь танцевать?

— С чего бы мне знать человеческие танцы?

И правда. Ты же оборотень, который сбежал от работорговцев, так что откуда тебе знать такие вещи. Но ты говорил, что прежний хозяин обучал тебя массажу, вот я и подумала, вдруг и танцы туда же входили…

— А ты знаешь? — спросил Джелли, дернув Пудинга за хвост.

В ответ Пудинг молча полоснул его когтями.

— Ну и характер у тебя, конечно. Если не знаешь, так бы и сказал.

Вообще-то это была полностью твоя вина! Спрашивать у малыша, который еще даже говорить не умеет! Хотя, если подумать, Пудинг, наверное, и сам очень хотел бы что-нибудь ответить.

— И зачем вообще эти танцы? — продолжил Джелли. — Учитель танцев тоже сбежал? Люди, честное слово, все такие трусы.

Вот именно. Я и сама не понимала, чего они все так пугаются. В этом мире катастрофически не хватает людей с таким терпением и талантом, как у Доллине.

— Зато хорошо, что она осталась.

— И как долго, по-твоему, она продержится? День? Неделю?

— Не знаю.

Паршивец Джелли говорил это с таким видом, будто уже мысленно устраивал ей поминки и собирался делать ставки, когда именно она сбежит.

— Но хотя бы две недели она ведь должна выдержать, правда?

— Две недели? Я понял.

Мой дебют был назначен уже на следующую неделю. Балы и приемы начинались один за другим, а я, по правде говоря, уже заметно запаздывала.