У главного приёмного зала рода Шэнь снова посадили павлонии. В это время года листья уже начинали менять цвет: ещё недавно покрытые густой зеленью, словно слоем воска, теперь они обзавелись золотистой каймой. Красиво, конечно, но в этой красоте уже чувствовалось лёгкое увядание.

Управляющий Цзян невольно вздохнул.

Когда-то в главном приёмном зале росло множество разных деревьев: яблони, гранаты, хурма, белые груши и ещё два финиковых дерева. Все эти плодовые деревья старый господин посадил для Шэнь Ичжэнь — она особенно любила фрукты, выращенные собственными руками.

Жаль только, что после того, как Шэнь Чжи поселился здесь, все деревья, росшие много лет, были вырублены и заменены павлониями.

С возрастом всё чаще тянет к прошлому. Управляющий Цзян невольно скучал по осени, когда ветви в главном приёмном зале ломились от плодов.

Пока он предавался воспоминаниям, старый привратник уже торопливо вёл Шэнь Ичжэнь и Жун Шу во двор.

Старые слуги поместья Шэнь всегда были безгранично преданы Шэнь Хуаю. Даже теперь, когда главой рода стал Шэнь Чжи, они по-прежнему считали Шэнь Ичжэнь старшей госпожой семьи Шэнь.

В павильоне Сянъюн Шэнь Чжи только что принял лекарство, когда слуга доложил:

— Госпожа Шэнь вернулась.

Шэнь Чжи на мгновение застыл, а затем поспешно вышел навстречу.

— Чжэнь-нян*?

Увидев сестру, он удивлённо спросил:

— Почему не прислала заранее весточку старшему брату?

Шэнь Ичжэнь равнодушно ответила:

— Поместье Шэнь — мой дом. Неужели я уже не найду дорогу домой?

Она всегда была человеком решительным. Когда-то, увозя Чжао-чжао из столицы в Янчжоу, Шэнь Ичжэнь поступила точно так же — без единого предупреждения появилась на пристани, даже не отправив вперёд гонца.

Шэнь Чжи усмехнулся:

— Хотя Янчжоу и одержал победу, в городе до сих пор неспокойно. Бродячие разбойники и толпы бездомных ещё доставляют хлопоты. Я просто беспокоюсь как бы с тобой ничего не случилось в пути.

Сказав это, Шэнь Чжи тут же распорядился устроить для сестры праздничный ужин по случаю возвращения и велел управляющему Цзяну передать на кухню список блюд. Одно за другим он перечислял кушанья, которые Шэнь Ичжэнь любила с самого детства.

Когда управляющий Цзян удалился, Шэнь Чжи проводил сестру в павильон Иланьчжу и мягко спросил:

— Не слишком устала в дороге?

Шэнь Ичжэнь бросила на Шэнь Чжи быстрый взгляд.

Лицо Шэнь Чжи выглядело осунувшимся и болезненно бледным, однако забота о сестре оставалась прежней. Как и в детстве, он во всём ставил её на первое место и не забывал справляться о её самочувствии.

Когда-то Шэнь Ичжэнь была влюблена в Шэнь Чжи. Услышав однажды, что у него есть другая возлюбленная, она даже немало горевала.

Но всё это осталось в прошлом. В тот день, когда Шэнь Ичжэнь расторгла их устную помолвку, прежние чувства окончательно умерли.

Когда род Шэнь оказался на грани гибели, Шэнь Хуай собирался выделить Шэнь Чжи часть имущества и отправить обратно в род Тан. Однако Шэнь Чжи отказался, сказав, что раз его имя уже внесено в родовую книгу семьи Шэнь, то до самой смерти он останется человеком рода Шэнь.

Тогда искренность на этом лице не вызывала ни малейших сомнений. Шэнь Чжи сумел обмануть и Шэнь Хуая, и саму Шэнь Ичжэнь.

Впрочем, возможно, в те годы он действительно говорил правду. Возможно, тогда Шэнь Чжи и вправду был готов разделить судьбу рода Шэнь.

Но люди меняются. Сохранить верность собственному сердцу никогда не бывает легко.

Вечером ужин накрыли в беседке у озера. Во время трапезы Шэнь Чжи заговорил о кормилице Чжан.

— Я пригласил из Шу искусного лекаря. Через несколько дней он прибудет в Янчжоу. Завтра же отправлю людей забрать кормилицу Чжан в поместье Шэнь. Кормилица очень привязана к Чжао-чжао, да и все эти годы заботилась о ней не жалея сил. Если вернуть её в поместье и обеспечить надлежащий уход, это будет достойным завершением их многолетней связи хозяйки и служанки.

Сейчас кормилица Чжан находилась в лечебнице лекаря Моу.

Скрывая холод во взгляде, Шэнь Ичжэнь с улыбкой ответила:

— Лекарь Моу считается лучшим врачом Янчжоу. Попасть к нему на приём труднее, чем добыть тысячу золотых. Сейчас, когда удалось уговорить его заняться лечением кормилицы Чжан, зачем тебе ещё и приглашать кого-то другого?

Шэнь Чжи уловил отчуждение в её голосе и поспешно пояснил:

— Лекарь Моу уже в преклонных летах и давно не принимает пациентов. Я лишь беспокоюсь, хватит ли у него сил ухаживать за кормилицей.

Шэнь Ичжэнь ждала, когда кормилица Чжан придёт в себя, чтобы подробно её расспросить. Передать кормилицу в руки Шэнь Чжи она не могла ни при каких обстоятельствах. Поэтому Шэнь Ичжэнь спокойно сказала:

— Лекарь Моу был близким другом отца и непременно сделает всё возможное, чтобы поставить кормилицу на ноги. Кормилица Чжан — служанка Жун Шу, а её договор о службе находится у меня. Я даже больше старшего брата заинтересована в её выздоровлении. Так что тебе не стоит утруждать себя этим делом.

Шэнь Чжи понимал, что если станет настаивать дальше, это будет выглядеть слишком подозрительно.

На самом деле он хотел забрать кормилицу Чжан в поместье Шэнь лишь потому, что опасался недовольства уездной госпожи и желал показать, что сделал всё возможное. Впрочем, лекарь Моу и впрямь славился своим мастерством, а потому в его лечебнице кормилице Чжан было куда безопаснее, чем в поместье Шэнь.

— Что ж, так даже лучше. Во время поездки в Фуцзянь мне удалось раздобыть очень редкий корень цистанхе. Завтра же велю доставить его лекарю Моу.

Такой поступок нельзя было назвать формальностью.

Почти каждый по-настоящему искусный лекарь питал особую слабость к редким целебным растениям. Получив такой драгоценный корень, даже столь нелюдимый человек, как лекарь Моу, наверняка не смог бы скрыть радости.

— Старший брат и вправду проявляет заботу о кормилице Чжан, — с улыбкой заметила Шэнь Ичжэнь. — Кормилица вырастила Чжао-чжао, так что от имени дочери благодарю тебя за это. Однако о нападении морских разбойников на Янчжоу ты узнал раньше меня, и всё же не поспешил вернуться, чтобы защитить Чжао-чжао, а оставил её одну в поместье Шэнь. Неужели ты совсем не боялся, что с ней может случиться беда?

Когда в столицу пришли известия о случившемся, речные пути уже были перекрыты, поэтому Шэнь Ичжэнь пришлось добираться по суше.

Шэнь Чжи в то время ещё направлялся в Фуцзянь. Пожелай он вернуться, достаточно было бы приказать кормчему развернуть судно, и меньше чем через полмесяца он оказался бы в Янчжоу. 

Но Шэнь Чжи этого не сделал. Он продолжил путь в Фуцзянь и вернулся в Янчжоу лишь на два дня раньше Шэнь Ичжэнь.

Голос Шэнь Ичжэнь был холоден как лёд, а в глазах отчётливо читалось разочарование.

Едва прозвучали эти слова, как замер не только Шэнь Чжи — даже Жун Шу невольно удивилась.

Когда на Янчжоу обрушилась беда, Жун Шу ни разу не надеялась на помощь дяди, поэтому вернётся он или нет, для неё не имело особого значения.

В день возвращения в Янчжоу, узнав, что племянницу едва не похитили морские разбойники, Шэнь Чжи лишь вскользь утешил её парой слов. Даже сегодняшние заботливые расспросы о самочувствии Шэнь Ичжэнь, которые он вёл через силу, выглядели куда более искренними.

Жун Шу вынуждена была признать: раньше она всё-таки относилась к Шэнь Чжи с детской привязанностью и почтением. Поэтому невольно помнила лишь хорошее и никогда не обижалась на него.

Теперь, оглядываясь назад, Жун Шу ясно видела: все годы, проведённые в Янчжоу, Шэнь Чжи чаще всего оставлял её одну в поместье Шэнь. Лишь возвращаясь из торговых поездок и оставаясь дома на несколько дней, он рассказывал о дальних краях, а иногда посвящал день-другой прогулкам, играм в снегу или сбору цветов.

С самого детства Жун Шу получала слишком мало семейного тепла. Настолько мало, что даже крохотную доброту бережно хранила в сердце долгие годы.

Поэтому она помнила лишь те один-два счастливых дня, проведённых рядом с Шэнь Чжи, и совсем не вспоминала бесконечно долгое время одиночества в поместье Шэнь.

Лишь теперь, после слов матери, Жун Шу словно прозрела.

Шэнь Чжи никогда не относился к ней так хорошо, как ей самой казалось.

Если задуматься, заботы от дяди она видела даже меньше, чем от кормилицы Чжан. А уж сравнивать его с дядюшкой Шии, тётушкой Го или старыми служанками и вовсе не приходилось.

— Чжэнь-нян, ты права. Я оказался плохим дядей, поэтому неудивительно, что ты сердишься на меня.

Шэнь Чжи на мгновение замер, затем сразу же налил себе вина и с мягкой улыбкой произнёс:

— Я сам себя накажу этим кубком. Если подобное случится вновь, то непременно брошу всё и без промедления вернусь, чтобы защитить Чжао-чжао.

Жун Шу подняла взгляд. В чистых ясных глазах не дрогнуло ни единой волны.

Она смотрела на бледное лицо Шэнь Чжи, на проступившую на нём неловкость, и лишь слегка улыбнулась, ничего не ответив.

Осенняя прохлада струилась, словно вода. Ветер разносил сладкий аромат магнолий.

Почти нетронутые блюда одно за другим унесли служанки. Жун Шу под руку с Шэнь Ичжэнь неспешно шла по дорожке, вымощенной голубоватым камнем.

Черепица под лунным светом переливалась серебристым сиянием. В этой мягкой, зыбкой дымке таилась особая нежность осенней ночи.

После приезда Шэнь Ичжэнь произошло нечто странное.

Жун Шу вдруг почувствовала, будто занесённый над головой меч исчез. Терзавшая её тревога и мучительная спешка постепенно рассеялись, словно сама эта тихая ночь исцеляла сердце.

Когда в комнате погасили свет, Жун Шу забралась в постель к матери и, прижавшись к ней, принялась шептаться.

— Мама, а если Чжао-чжао ошибается? — тихо спросила она, положив голову на плечо Шэнь Ичжэнь. — Что, если насчёт дяди и дома Чэнъань-хоу я ошиблась?

— Даже если ошиблась, я всё равно больше не позволю твоему дяде быть главой рода Шэнь, — ответила Шэнь Ичжэнь. — Когда Янчжоу подвергся нападению морских разбойников, он, будь верен заветам рода Шэнь, должен был немедленно вернуться и вместе с жителями города защищать Янчжоу. Что же до соли, то пока на руках есть разрешение на её получение, забрать её можно в любое время. Но он упрямо продолжил путь в Фуцзянь. Либо, как предполагаешь ты с господином Гу, он преследовал собственные цели. Либо давно ослеп от жажды наживы и забыл обещание, которое когда-то дал как человек рода Шэнь.

После недолгой паузы Шэнь Ичжэнь продолжила:

— Что касается дома Чэнъань-хоу, тут и говорить не о чем. Когда известие о бедствии в Янчжоу дошло до столицы, лишь твой старший брат и младшая сестра отправили людей в загородное поместье Минлу справиться о тебе.

Голос её оставался ровным.

— Твой отец и твоя бабушка даже не знали, что ты находишься в Янчжоу. Когда я выехала сюда, письмо, которое Лу Шии отправил с вестью о твоём благополучии, ещё не дошло до меня. Всю дорогу я думала лишь об одном: что станет со мной, если с тобой случилось несчастье?

Глаза Жун Шу наполнились влагой.

— Раз Чжао-чжао не любит дом Чэнъань-хоу и не любит столицу, значит, мы уедем. В конце концов, мне самой столица уже давно наскучила, — с улыбкой сказала Шэнь Ичжэнь. — Му Ницзин уже помогла тебе оформить разрешение на коневодство. Племянник управляющего Чэня вместе с людьми отправился подбирать землю и закупать жеребят. Кто знает, быть может, уже следующей весной мы переберёмся в Датун.

Жун Шу тихо откликнулась:

— Да.

На губах появилась улыбка, а в глазах стояли слёзы.

— К тому времени трава будет густой, а кони — откормленными. Наверное, там будет очень хорошо.

Осенний ветер шелестел за окном, закручиваясь у створок и мягко скользя вдоль рамы. Голоса в комнате постепенно стихли.

***

Шестнадцатого дня девятого месяца у пристани тихо стояло пассажирское судно со знаком рода Шэнь.

Речной ветер свистел над водой, и глаза Жун Шу покраснели от его порывов.

Увидев это, Шэнь Ичжэнь с улыбкой поддразнила дочь:

— Максимум через три месяца мама вернётся в столицу. Иди уже на корабль, не заставляй людей ждать.

Под «людьми» Шэнь Ичжэнь подразумевала Гу Чанцзиня, Чанцзи и Хэнпина.

Все трое переоделись в простых работников судна и должны были вместе с Жун Шу возвращаться в столицу на пассажирском корабле.

Почему вместо официального судна был выбран именно этот способ, Жун Шу узнала только накануне от матери.

Евнух Лю Юань, Пань Хунфэн, Пань Сюэлян и остальные по пути в столицу для доклада подверглись нападению группы людей в чёрном. Все получили ранения — кто лёгкие, кто тяжёлые. Если бы не воины личной охраны, до последнего защищавшие судно, дело вполне могло закончиться человеческими жертвами.

Все нападавшие оказались смертниками. После поимки они раскусили спрятанные между зубами пилюли с ядом и покончили с собой.

Поэтому возвращаться в столицу на официальном судне для Гу Чанцзиня было даже опаснее. Гораздо безопаснее оказалось, как и по дороге сюда, скрыться среди пассажиров обычного корабля.

Жун Шу понимала, что медлить нельзя. Подобрав юбки, она направилась к трапу, то и дело оглядываясь назад.

На палубе стоял человек.

На нём была грубая одежда из ткани цвета молодой фасоли, а голову прикрывала широкополая соломенная шляпа. Поля отбрасывали тень на верхнюю часть лица, скрывая глаза и не позволяя разглядеть черты.

Обычно судовые работники происходили из бедных семей. Годы под ветром и дождём делали их кожу смуглой, а осанку — сутулой.

Но этот человек был совсем другим.

Холодно-белая кожа, высокий прямой стан, спокойная стать, напоминавшая сосну и бамбук. Даже самая грубая одежда не могла скрыть исходившего от него благородства, похожего на ясный ветер и лунный свет.

Жун Шу впервые видела Гу Чанцзиня в таком наряде и невольно задержала на нём взгляд. Казалось, она хотела что-то сказать, но никак не решалась.

Почувствовав её взгляд, Гу Чанцзинь слегка приподнял край соломенной шляпы. Из-под тени показались глаза, глубокие и спокойные, словно холодный омут.

— Что случилось?

Жун Шу немного подумала и сказала:

— Гос... Нет, вам лучше всё-таки пойти прислуживать в пассажирской каюте.

С этими словами она развернулась, поднялась по деревянному трапу и вошла внутрь судна.

Гу Чанцзинь посмотрел вслед Жун Шу, пока край её светлой юбки не исчез на деревянной лестнице, и направился за ней.

Войдя в пассажирскую каюту, Жун Шу сказала:

— Господину лучше пореже показываться снаружи.

Это было лучшее пассажирское судно рода Шэнь. Одних только кают здесь насчитывалось более десятка. В центре находилась просторная обеденная каюта с тремя длинными столами из древесины. По обе стороны от столов стояли кресла с высокими спинками, так что здесь одновременно могли обедать несколько десятков человек.

Однако сейчас в огромной каюте находились лишь они вдвоём.

Гу Чанцзинь сел рядом с Жун Шу и спросил:

— Я настолько неубедительно выгляжу?

Жун Шу кивнула и честно ответила:

— Не очень похоже.

За её спиной было открыто окно. Речной ветер проникал внутрь и слегка шевелил тёмные пряди на лбу.

Взгляд Гу Чанцзиня задержался на покрасневших глазах девушки.

— Слышал, вчера госпожа отправилась в родовое поместье семьи Шэнь.

— Да. Мама хотела расспросить старших предков о некоторых вещах, — ответила Жун Шу, обмахиваясь веером с вышитыми на белом шёлке цветами люцерны. — Вернуть род Шэнь из рук дяди непросто. Маме понадобится время, чтобы всё тщательно продумать. К счастью, многие управляющие и приказчики в семье Шэнь были людьми дедушки. К тому же рядом есть дядюшка Шии, тётушка Го, Чжуйюнь и другие. Маме не придётся бороться в одиночку.

Гу Чанцзинь посмотрел на её чуть оживившиеся глаза и произнёс:

— Я оставил Чжуйюню письмо. Если возникнет необходимость, он сможет обратиться с ним за помощью к генералу Ляну.

Рука Жун Шу, державшая веер, на мгновение замерла. Она посмотрела на Гу Чанцзиня и искренне сказала:

— Благодарю вас, господин Гу.

Едва прозвучали эти слова, как судно слегка качнулось.

Плавание началось.

Снаружи, в проходе вдоль борта, послышались оживлённые шаги и разговоры.

В каюту вошла Ло Янь, неся большую охапку кизила. Следом за ней появился Чанцзи с двумя бамбуковыми коробами в руках.

— Госпожа, старик Гуань велел принести это на корабль. Он сказал, что при отплытии в девятом месяце нужно повесить кизил у двери каждой каюты, чтобы уберечься от бед, — сказала Ло Янь.

Чанцзи с улыбкой подхватил:

— И не только кизил. Сегодня нам ещё положено есть праздничный рисовый пирог, чтобы отогнать водяную нечисть.

У моряков существовало множество поверий, поэтому Жун Шу охотно последовала местным обычаям. Взяв кизил у Ло Янь, она направилась украшать свою каюту.

Кизил собрали в горах лишь сегодня утром. На ярко-красных продолговатых ягодах ещё блестели капли росы.

Глядя на свисающие с ветвей алые плоды, Жун Шу невольно вспомнила Праздник двойной девятки семидневной давности.

В Великой Инь этот праздник считался одним из важнейших в году. Ещё вчера вечером мама спрашивала, отмечала ли она его.

Жун Шу ответила, что да.

И это была правда.

В этом году Праздник двойной девятки она провела на улице Пиннань вместе с Гу Чанцзинем.

Впрочем, не только с ним.

Там были и Ло Янь, и Чжуйюнь, и Чанцзи, и Хэнпин.

Из-за истории с кормилицей Чжан у Жун Шу вовсе не было настроения отмечать праздник. Однако Чанцзи и Чжуйюнь прекрасно умели устраивать такие вещи и ещё за два дня приготовили хризантемовое вино, праздничный пирог и мешочки с кизилом.

Жители Великой Инь в Праздник двойной девятки непременно поднимались на возвышенность, прощаясь с уходящей зеленью, а затем собирали кизил, пили хризантемовое вино и ели праздничный пирог. Ни один из этих обычаев нельзя было пропустить.

Яд в организме Жун Шу только недавно был выведен, поэтому сил на прогулки и подъёмы у неё почти не было. Девятого дня девятого месяца она собиралась попрощаться с Гу Чанцзинем и вернуться в поместье Шэнь. Но ранним утром, едва открыв дверь, увидела снаружи деревянную скамеечку высотой почти до икр.

У двери стоял Гу Чанцзинь.

— Встаньте на неё.

Жун Шу растерянно посмотрела на него, не понимая, что это значит.

Вероятно, её озадаченный вид показался мужчине забавным. Гу Чанцзинь слегка опустил взгляд и с улыбкой произнёс:

— Даже дома можно совершить восхождение. Если сегодня встанете на эту скамеечку, весь год пройдёт без бед и несчастий.

— Сегодня... все должны куда-нибудь подняться? — недоумённо спросила Жун Шу.

— Да, — ответил Гу Чанцзинь. — Хэнпин и Ло Янь с утра лазили на дерево, а Чжуйюнь с Чанцзи забрались на крышу.

На дерево и на крышу...

Жун Шу предпочла скамеечку.

Послушно подобрав юбку, она осторожно встала на неё и спросила:

— И сколько нужно стоять на этой... «возвышенности»?

— Полчашки чая.

Жун Шу совершенно не хотелось полчашки чая молча смотреть друг на друга с Гу Чанцзинем. Она уже собиралась сказать, чтобы он занимался своими делами, как вдруг услышала:

— Чжуйюнь и Чанцзи приготовили хризантемовое вино и праздничный пирог. Может быть, вы с Ло Янь вернётесь в поместье Шэнь только завтра?

Жун Шу замерла.

Как он догадался, что она собиралась вернуться именно сегодня?

Словно угадав её мысли, Гу Чанцзинь спокойно добавил:

— Остатки яда из организма Ло Янь только недавно вышли. Лучше остаться ещё на день, чтобы избежать осложнений.

Жун Шу ненадолго задумалась и наконец сказала:

— В таком случае мы с Ло Янь ещё день побудем здесь. Благодарю за заботу, господин Гу.

Голос её звучал подчеркнуто вежливо. Гу Чанцзиня это, похоже, ничуть не задело. Он лишь поднял глаза и посмотрел на неё.

Стоя на скамеечке, Жун Шу оказалась даже немного выше Гу Чанцзиня.

Подобрав юбку, она послушно стояла на деревянной подставке. Чёрные волосы были наполовину уложены в пучок, а наполовину свободно спадали на плечи и мягко колыхались на ветру.

Когда истекли положенные полчашки чая, Гу Чанцзинь сделал шаг вперёд. В руке у него была веточка кизила с ягодами, ещё покрытыми каплями росы. Медленно подняв руку, он вплёл её в причёску Жун Шу. Ярко-красные ягоды кизила, похожие на лучшие красные агаты, мягко легли у её виска.

«Есть такая красавица — ясная и нежная»**.

Утренний свет косо проникал под навес галереи. Крошечные пылинки медленно кружились в золотистом сиянии.

Гу Чанцзинь смотрел на Жун Шу и тихо сказал:

— Жун Шу, теперь, когда кизил вплетён в ваши волосы, этот год и все последующие пройдут для вас без бед и несчастий.

*Чжэнь-нян, нян — старинное китайское ласковое обращение к девушке или молодой женщине; в сочетании с именем выражает семейную близость и тёплую привязанность. 

**Цитата из «Книги песен»: «Есть такая красавица — ясная и нежная». Эти строки восхваляют красоту и изящество женщины.