Второй принц поднял узкие, удлинённые глаза, красивые и чуть томные. Он был красив — с теми чертами, какими, казалось, и должен был обладать человек из рода Ци: изящный разрез глаз, высокий нос, холодно-белая кожа. 

Род Ци был родом военачальников, однако все рождались скорее похожими на книжников. Ци Хэна даже называли «учёным полководцем»: в нём была и благородная утончённость образованного человека, и мужественная твёрдость военного.

Второй принц Сяо Юй обладал тем же складом.

— Матушка-императрица, вы и впрямь желаете узнать, что дядя сказал вашему сыну? — Сяо Юй дёрнул уголком губ. — В детстве вы всё время не любили, когда я ездил в дом Ци. Раньше я думал, будто матушка опасается недовольства отца-императора. А оказалось, дело было вовсе не в этом.

Лицо Ци Чжэнь оставалось холодным. Она не произнесла ни слова.

Сяо Юй не отводил взгляда от Ци Чжэнь и продолжил: 

— Матушка носит фамилию Ци. Стоит роду Ци пасть, и дом Син вместе с людьми дворца наложницы в тот же миг разорвут нас на куски. Ваша и моя жизни неразрывно связаны с родом Ци. Как бы вы ни гневались на дядю, вам всё равно не следует забывать об общем деле.

— Об общем деле? — в глазах Ци Чжэнь мелькнуло разочарование. Она покачала головой. — Что ты называешь общим делом? Всё, что полезно роду Ци, и есть общее дело?

Ци Чжэнь и сама когда-то совершала такую ошибку: считала, будто благо рода Ци и её собственное благо — это и есть общее дело.

— А что тогда общее дело? — Сяо Юй насмешливо фыркнул. — Быть как отец-император? Не уничтожать ни один из домов, проявлять мягкосердечие, растить тигров на свою беду, а потом изводить себя до смерти и всё равно не иметь возможности поступать по собственной воле?

Едва эти слова прозвучали, Ци Чжэнь подняла руку и с силой дала сыну пощёчину.

Голова Сяо Юя резко повернулась в сторону. Второй принц в изумлении прикрыл щёку ладонью и оцепенело посмотрел на Императрицу Ци.

Это был первый раз, когда мать ударила его.

Он стиснул зубы. Дядя и впрямь оказался прав: матушка-императрица думала только о чувствах мужа и детей, а всё, что касалось рода Ци, давно уже отбросила в сторону. 

Сяо Юй облизнул разбитый уголок губ, понизил голос и произнёс у самого уха Ци Чжэнь:

— Матушка-императрица, с того самого дня девятнадцать лет назад, когда вы приняли решение в монастыре Дацыэнь, вам следовало идти по этому пути до конца. Только пока существует род Ци, вы можете спать спокойно! Неужели думаете, будто ваш сын и ваш брат хотели рисковать всем и ввязываться в дела Янчжоу? Вы и впрямь не видите нынешнего положения при дворе? Всё больше придворных чиновников поддерживают дом Син. С тех пор как Иньгогун породнился с их домом, даже среди старых подчинённых рода Ци некоторые начали колебаться! Или вы хотите, чтобы род Ци погиб у вас на глазах?

Девятнадцать лет назад. Монастырь Дацыэнь.

Ресницы Ци Чжэнь дрогнули. Ей словно вновь привиделся тот весенний дождь под громовые раскаты.

Сяо Юй тихо отступил на шаг.

— Ваш сын позволил себе дерзкие речи. Надеюсь, матушка-императрица смягчит гнев. Завтра я прикажу Пятой госпоже войти во дворец, чтобы она составила вам компанию. Она тоже дочь рода Ци. Даже если матушка не желает заботиться о сыне, подумайте хотя бы о ней.

Услышав слово «Пятая госпожа», Императрица Ци медленно подняла глаза и приказала Сяо Юю:

— Вон отсюда!

Дворцовые служители под навесом неподвижно стояли у дверей зала. Вдруг раздался скрип, и створки распахнулись.

— Второй принц, — почтительно поклонились слуги.

Сяо Юй не обратил на них внимания. Широким шагом он прошёл по длинному переходу и спустился с яшмовых ступеней.

Госпожа Чжу мрачно смотрела вслед удаляющейся спине Сяо Юя, затем сказала:

— Продолжайте сторожить здесь. Пошлите кого-нибудь в Управление музыки пригласить дворцовую чиновницу Сюй. Её Величество любит слушать её песни.

Сказав это, госпожа Чжу толкнула дверь и вошла во внутренние покои.

В зале из позолоченной курильницы в виде благовещего зверя, стоявшей на высоком столике, медленно поднимался лёгкий дымок; тонкие струйки плавно вились в воздухе. 

Императрица Ци сидела на длинной резной кушетке и растирала переносицу. 

Госпожа Чжу быстро подошла и стала массировать ей виски.

— У Её Величества снова разболелась голова?

Императрица Ци негромко отозвалась:

— Угу, — затем спросила: — Почему сегодня нет госпожи Гуй?

Госпожа Гуй была кормилицей Императрицы Ци и самым доверенным человеком в гареме.

В глазах госпожи Чжу мелькнуло странное выражение.

— Госпожа Гуй сегодня подхватила кашель и побоялась передать болезнь Её Величеству, поэтому велела вашей покорной слуге заменить её. Не прикажет ли Её Величество послать за ней?

— Не нужно. Пусть госпожа Гуй как следует поправляется.

Госпожа Чжу отозвалась коротким «слушаюсь», а затем добавила:

— Ваша покорная служанка самовольно распорядилась и послала человека пригласить дворцовую чиновницу Сюй, чтобы та исполнила для Её Величества несколько напевов, умиротворяющих сердце. Послушайте несколько песен и отдохните после полудня.

— Пусть эта девочка Ли-эр возвращается обратно, сегодня я не стану слушать песни, — сказала Императрица Ци. — Государь сейчас в Императорских покоях Цяньцин?

— Да, после утреннего двора Император отправился в свои покои.

Императрица Ци немного помолчала, затем произнесла:

— Пусть в малой кухне возьмут чашу женьшеневого отвара. Я отправлюсь в Императорские покои.

***

Императорские покои Цяньцин.

Когда Ван Дэхай услышал от нижестоящей прислуги, что фениксовые носилки Императрицы Ци движутся сюда, он слегка удивился.

Император приходил в зал Цяньцин по большей части ради чтения докладов. Все наложницы из внутреннего дворца умели понимать меру и никогда не добивались милости до такой степени, чтобы являться сюда. Особенно Императрица Ци: ради примера остальным она редко ходила не то что в зал Цяньцин — даже в сами покои Императора.

«Неужели что-то случилось?»

Ван Дэхай поспешно велел одному молодому евнуху:

— Ступай разузнай, не произошло ли сегодня во дворце Куньнин чего-нибудь важного.

Молодой евнух стрелой вылетел из длинного перехода. Ван Дэхай развернулся, вошёл в зал Цяньцин и доложил императору Сяо Яню:

— Ваше Величество, носилки Её Величества вот-вот прибудут. Что прикажете?

Император Сяо Янь отложил военное донесение из Янчжоу, доставленное быстрыми конями без промедления, и сказал:

— Пригласите Императрицу.

Ван Дэхай поклонился и вышел.

Вскоре он провёл Императрицу Ци в зал.

Император Сяо Янь поднял глаза и посмотрел на супругу.

Сегодня Ци Чжэнь была в юбке цвета бледной сирени с узором фениксового хвоста. Она ступала легко и красиво, словно цветущий лотос, а в её облике, как и много лет назад, всё ещё жили величавое достоинство и безупречная изысканность. Время было к ней чрезвычайно милостиво: хотя Императрица уже перешагнула сорокалетний рубеж, выглядела всё ещё женщиной чуть старше двадцати — с тонкими бровями, ясными глазами и такой красотой, будто перед ним стояла небесная дева, сошедшая с картины.

Когда-то старшая дочь рода Ци славилась в столице несравненной красотой, и многие юноши тайно хранили её образ в глубине сердца. 

Все говорили: если в роду Ци есть дочь, сотни домов станут просить её руки. Но по-настоящему осмелиться прийти в дом Ци с брачным предложением не решался никто. Все знали: старшая дочь Ци уже давно приглянулась Императрице и предназначена стать будущей наследной принцессой.

Всё изменилось в тот день, когда Император одним брачным указом отдал её ему — Сяо Яню, тогда ещё Седьмому принцу. Так они, люди, которым, казалось, вовсе не суждено было встретиться, оказались связаны.

На губах императора Сяо Яня появилась едва заметная улыбка.

— Почему Императрица пришла?

Императрица Ци достала из составного ларца из палисандрового дерева чашу с отваром и сказала:

— Император эти два дня занимается государственными делами в зале Цяньцин. Боюсь, вы снова трудитесь так, что забываете о сне и пище. Я велела сварить этот женьшеневый отвар. Сделайте несколько глотков.

С этими словами Императрица Ци собственноручно налила ему отвар. Нефритовая чаша с гранатовыми цветами на синем фоне оттеняла её нежные руки, делая кожу сияюще-белой и безупречной, словно снег и иней.

— Императрица проявила заботу, — сказал Император Сяо Янь.

Он взял нефритовую чашу и, не говоря больше ни слова, поднял ложку и глоток за глотком выпил весь отвар.

С тех пор как они поженились в шестнадцать лет, прошло уже больше двадцати лет. И всё это время любую пищу и питьё, поданные женой, Император принимал так, словно никогда не боялся, что она отравит его.

В комнате ярко горели светильники, и в их сиянии лицо императора Сяо Яня казалось особенно нездоровым — таким бывает лицо человека, которого давно не отпускает тяжкая болезнь.

На самом деле он был очень красив. Просто прежний Седьмой принц Сяо Янь не прославился красотой лишь потому, что годами жил уединённо и редко позволял людям увидеть его настоящий облик.

Даже Ци Чжэнь по-настоящему разглядела его только в день свадьбы, когда он поднял её брачное покрывало.

В ту ночь она подсыпала снадобье в свадебное вино, которое они выпили во время брачного обряда. Вскоре после того, как Сяо Янь сделал несколько глотков, он крепко уснул.

Проснувшись на следующий день, Сяо Янь взял брачную ткань, рассёк палец, капнул на неё кровью и мягко сказал Ци Чжэнь:

«Впредь не нужно подсыпать мне снадобья. Я не стану тебя трогать. Вчера я и без того не собирался делить с тобой брачное ложе».

В ту пору Ци Чжэнь была полна настороженности и решила, будто он сказал это лишь от стыда и раздражения.

Лишь позже она поняла: его слова были правдой.

Сяо Янь не любил спорить с людьми и не любил ничего у них отнимать. Даже когда он отправился в Тайюань вступать во владение своим уделом, то уехал почти без имущества и без всякой пышности — не как другие принцы, окружённые толпами прекрасных служанок, с повозками, доверху нагруженными богатствами, и шумной роскошью на всём пути.

Тайюань находился недалеко от столицы, но в тот раз они ехали с остановками и добрались до префектуры почти за месяц.

В дороге Ци Чжэнь почти не говорила с ним. Сяо Янь, казалось, вовсе не принимал этого близко к сердцу: просто смотрел на пейзажи по пути, спокойный, довольный и свободный.

Для него отъезд из столицы был радостным и приятным событием.

Он даже предпочёл бы, чтобы его удел находился ещё дальше. С тем положением, которое Сяо Янь занимал во дворце, будучи нелюбимым сыном, ему и следовало отправиться в более отдалённый и куда более захудалый удел. Лишь из-за брака с Ци Чжэнь он не мог по собственной воле выбрать те земли, куда хотел уехать.

Префектуру Тайюань — удел, расположенный совсем близко к столице, — для Ци Чжэнь выбрал Наследный принц Ци-юань.

Выпив чашу женьшеневого отвара, император Сяо Янь посмотрел на Императрицу Ци, которая будто хотела что-то сказать, но всё же молчала, и мягко произнёс:

— В детстве я часто болел и потому не мог ходить в дворцовый учебный зал, чтобы учиться вместе с другими принцами. Когда наставник узнал об этом, он стал раз в два дня приходить в мои покои, зал Юйтан, и давать мне уроки. 

«Наставником» император Сяо Янь называл старшего министра Фань Чжи, который сейчас находился в темнице Верховного суда.

Зал Юйтан располагался среди западных девяти дворцов, в очень отдалённом месте, далеко от дворцового учебного зала. Для престарелого чиновника ходить туда было поистине утомительным делом.

Поначалу император Цзяньдэ даже убеждал старшего министра не ходить. В конце концов, на этого болезненного сына он не возлагал почти никаких надежд: повзрослеет — и его можно будет отправить в какой-нибудь удел, только и всего.

Но старший министр был непреклонен и говорил: раз он приходит в дворцовый учебный зал наставлять принцев, то должен относиться ко всем одинаково.

Об этом Ци Чжэнь когда-то мельком слышала от Наследного принца Ци-юаня. В памяти осталось лишь, что старший министр ходил туда примерно полгода, а затем Седьмой принц снова вернулся учиться в дворцовый учебный зал.

— В зале Юйтан наставник сказал мне: человек может скрывать свои способности, может прятать блеск и выжидать в тени, но не вправе действовать по прихоти — и тем более не вправе опускать руки. Куда бы он ни отправился в будущем и в каком бы положении ни оказался, нельзя терять ни молодой отваги, ни стойкости, которые должны быть у юноши, — с улыбкой сказал император Сяо Янь. — Он знал, что я не ходил учиться под предлогом болезни лишь потому, что мне не нравился дворцовый учебный зал.

Сердце Императрицы Ци невольно дрогнуло и тяжело опустилось.

Император Сяо Янь тихо кашлянул несколько раз и продолжил:

— Наставнику осталось недолго. Я не хочу его разочаровать.

Императрица Ци подняла глаза и неподвижно посмотрела на императора Сяо Яня.

Они были супругами много лет, и в эту минуту Ци Чжэнь уже всё поняла: в деле рода Ци больше не осталось места для перемен.

И верно. Милость, оказанную тогда, когда Ци Чжэнь отравила Наследного принца Ци-юаня, он, Сяо Янь, за эти годы уже давно отплатил сполна.

Выйдя из зала Цяньцин, Императрица Ци взглянула на величественный дворец. Теперь каждый шаг давался ей тяжелее, чем по дороге сюда.

Перед смертью отец держал её и старшего брата за руки и велел им оберегать не только честь рода Ци, но и весь клан, стоявший за этим именем. 

Но она уже не могла его защитить.

***

Время пролетело незаметно, и минуло полмесяца.

Стоял девятый месяц: золотой османтус разносил благоухание, апельсины желтели, мандарины зеленели.

Жители управы Янчжоу, чудом уцелевшие после битвы, всё ещё пребывали в оживлении Праздника двойной девятки.

В тринадцатый день девятого месяца, едва миновал полдень, несколько торговых судов медленно пристали к берегу.

Шэнь Чжи, покрытый дорожной пылью, сошёл с корабля. Управляющий Цзян лично приехал его встречать и, когда Шэнь Чжи сел в повозку, подробно рассказал о нападении на Жун Шу и кормилицу Чжан.

Шэнь Чжи, услышав это, нахмурился.

— Как сейчас обстоят дела? Удалось схватить тех, кто напал?

— Схватить-то схватили, — ответил управляющий Цзян. — Из управы специально прислали людей и сказали, что это были морские разбойники, отбившиеся от своих. Они выдали себя за рыбаков Великой Инь и хотели похитить госпожу, чтобы потребовать большой выкуп. С госпожой теперь всё благополучно, а вот кормилица Чжан... — управляющий Цзян тихо вздохнул. — Она получила очень тяжёлые раны и до сих пор не очнулась. По словам лекаря, неизвестно, сможет ли вообще прийти в себя.

Лекари обычно не осмеливались говорить слишком определённо. Значит ли это, что кормилица Чжан уже никогда не очнётся?

Шэнь Чжи нахмурился ещё сильнее.

Эта поездка в Фуцзянь прошла весьма успешно. Водяной Дракон прежде свёл его с торговцем из государства Фолан, продававшим огнестрельное оружие; в Фуцзянь Шэнь Чжи отправился именно для встречи с этим человеком. Если не случится ничего непредвиденного, в начале следующего года можно будет доставить ту партию нового оружия.

Дело продвигалось гладко, и, вернувшись в столицу, кормилица Чжан, разумеется, сказала бы за него несколько добрых слов перед уездной госпожой.

Тогда, возможно, в следующем году, приехав в столицу, Шэнь Чжи получил бы возможность показаться перед молодым господином.

Но теперь, при нынешнем состоянии кормилицы Чжан, ещё неизвестно, очнётся ли она хотя бы к будущему году.

К тому же кормилица Чжан пострадала под его надзором. Кто знает, не разгневается ли из-за этого уездная госпожа. При Чжао-чжао она держала только кормилицу Чжан; теперь, когда та лежала без сознания, Шэнь Чжи предстояло придумать, как вновь поставить кого-нибудь рядом с племянницей.

Подумав об этом, он спросил:

— А госпожа? Раз кормилицы Чжан рядом нет, есть ли кто-нибудь, кто прислуживает Жун Шу?

Управляющий Цзян ответил:

— Ваш покорный слуга хотел приставить к госпоже опытную кормилицу, но госпожа сказала, что рядом с ней есть Ло Янь, а ещё она наняла на улице Цыин женщину-телохранительницу, так что новых людей к ней добавлять не нужно.

Пока повозка Шэнь Чжи стремительно неслась к поместью, Жун Шу как раз вышла из читальной палаты при главном приёмном зале рода Шэнь.

Остатки яда в её теле и в теле Ло Янь полностью вывели ещё четыре дня назад. В тот же день обе вернулись с улицы Пиннань в поместье Шэнь.

Все эти дни Жун Шу и Ло Янь почти ежедневно приходили в читальную палату. Деревянный ларец, который в прошлый раз вынесли отсюда, нужно было вернуть на место, а все рукописные записи, оставленные дедом по матери, больше нельзя было хранить в этой комнате.

В читальной палате Жун Шу просмотрела почти все книги. Но, кроме книг и рукописей деда, здесь не было ничего — даже счётных книг она так и не нашла. 

Вчера Ло Янь даже тайно пробралась в спальню Шэнь Чжи, но и после долгих поисков осталась ни с чем.

Ло Янь вместе с Жун Шу складывала стопки рукописей в дорожные сундуки и спросила:

— Сегодня возвращается Шэнь Чжи. Госпожа, вы намерены действовать уже этой ночью?

Жун Шу кивнула и спокойно ответила:

— Зная нрав дяди, важные бумаги он либо носит при себе, либо прячет в месте, о котором известно только ему. Думаю, тайник изначально и служил ему для хранения секретных документов. Просто, вероятно, кормилица Чжан что-то сказала, и потому дядя переложил их в другое место.

— А кормилица Чжан могла уже рассказать Шэнь Чжи, что вы его проверяете?

Жун Шу на мгновение замерла.

— Нет.

Кормилица Чжан прежде предупреждала её, чтобы она не выдала ничего перед дядей. Значит, Шэнь Чжи, скорее всего, не знал, что Жун Шу ведёт расследование.

После всех хлопот они ещё не успели сесть и перевести дух, как вернулась Лю Пин и доложила:

— Госпожа, повозка дома Шэнь прибыла.

Лю Пин была тайным человеком Гу Чанцзиня в Янчжоу. Она двигалась легко и бесшумно, а ещё искусно обращалась со скрытым оружием.

Несколько дней назад, когда Жун Шу сказала, что хочет вернуться в поместье Шэнь, Гу Чанцзинь не стал её останавливать, лишь велел взять с собой одного человека. Этим человеком и была Лю Пин.

Вспомнив Гу Чанцзиня, Жун Шу редко для себя на миг потеряла ход мыслей.

В первую ночь на улице Пиннань, когда он принёс ей в комнату воду, она велела ему вернуться к себе и лечь спать. Он согласился, оставил для неё чистую одежду и вышел.

Жун Шу и впрямь думала, что  Гу Чанцзинь вернулся спать в свою комнату. Если бы на следующий день Чанцзи не воскликнул: «Господин, почему вы спите здесь?», она так и не узнала бы, что этот мужчина всю ночь был на страже за её дверью.

Жун Шу прожила на улице Пиннань десять дней. Первые три ночи он каждый раз сторожил её: сидел за дверью, прислонившись к стене, и спал, скрестив руки на груди. Лишь на четвёртый день, когда Ло Янь переехала жить вместе с госпожой, он больше не оставался на ночную стражу.

Когда Жун Шу уезжала с улицы Пиннань, Гу Чанцзинь не спросил, что она собирается делать, а только сказал:

«Отныне Лю Пин — ваш человек. Что бы вы ни пожелали предпринять, отдавайте ей приказ».

Осеннее солнце сияло ясно. В глазах мужчины, холодных, как глубокий омут, под этим ярким осенним светом проступило тепло, а в самой глубине будто шевельнулось скрытое течение.

Фитиль свечи с лёгким треском вспыхнул.

Лю Пин всё ещё ждала распоряжения Жун Шу. Та вдруг пришла в себя, немного подумала и сказала:

— Стражница Лю, ты проводишь меня к цветочным воротам, а Ло Янь останется сторожить мои покои.

Сказав это, Жун Шу опустила голову, поправила полы юбки и вместе с Лю Пин направилась к цветочным воротам.

Шэнь Чжи быстрыми шагами обогнул глухую стену у входа. Едва миновав цветочные ворота, он увидел Жун Шу, которая ждала его там вместе с незнакомой девушкой, и поспешно остановился. Внимательно оглядев племянницу, он сказал:

— Управляющий Цзян уже рассказал мне о нападении. Не тревожься, дядя непременно отомстит за тебя.

На лице Жун Шу проступила печаль.

— С Чжао-чжао всё в порядке, только кормилица Чжан…

Отношения между Жун Шу и кормилицей Чжан всегда были очень близкими.

Шэнь Чжи сказал:

— Не печалься. Дядя найдёт лучших лекарей, чтобы вылечить кормилицу Чжан. Судьба к ней благосклонна — она непременно очнётся. 

Сказав ещё несколько слов утешения, Шэнь Чжи велел принести ларец с редким морским жемчугом.

— Это морская диковина, которую я привёз из Фуцзяни. Вещица редкая. Возьми и сделай себе шпильку. Я устал с дороги, сначала вернусь в главный приёмный зал рода Шэнь привести себя в порядок, а завтра подробно расскажу тебе, что видел в Фуцзяни.

Прежде, когда Шэнь Чжи возвращался из торговых поездок, маленькая Жун Шу всегда любила увиваться за ним и просить рассказать о том, что он видел за пределами дома.

Это тоже стало негласной традицией между дядей и племянницей.

Жун Шу опустила глаза, слегка сжала в руках деревянный ларец и тихо ответила:

— Хорошо.

***

Глубокой ночью, когда на землю густо опустилась роса, все двери в поместье Шэнь уже были заперты. 

Лю Пин, облачённая для ночной вылазки, перемахнула через окно в покои своей госпожи и сказала Жун Шу:

— Госпожа, в спальне главного приёмного зала уже погасили свет. Благовоние тоже зажжено. Когда прикажете действовать?

Жун Шу в это время сидела прямо на постели. За половину ночи она ни разу не сомкнула глаз. Услышав доклад, Жун Шу посмотрела на водяные часы в углу, затем закрыла глаза и сказала:

— Это благовоние подействует через полчаса. Стало быть, тогда и начнём.