Онлайн чтение книги Одержимый наследный принц — мой бывший муж The Paranoid Prince is My Ex-Husband
1 - 65

Раскаты грома следовали один за другим, молния разорвала серую небесную завесу длинной трещиной. В комнате было сумрачно. Нежные руки девушки были залиты кровью, а слёзы всё без конца выступали в глазах и катились вниз.

Гу Чанцзинь быстрым шагом подошёл к Жун Шу; Чанцзи и Хэнпин неотступно следовали за ним. Чанцзи лишь бросил взгляд на происходящее внутри и тут же плотно прикрыл дверь.

Гу Чанцзинь приподнял полы одежды, опустился на корточки и проверил пульс на шее кормилицы Чжан. В следующее мгновение складка между его бровями разгладилась, и он медленно, мягко сказал Жун Шу:

— Кормилица Чжан не умерла. Жун Шу, ты никого не убила.

Он раскрыл ладонь, осторожно накрыл её холодные, испачканные кровью руки и продолжил:

— Теперь отпусти. Дальше я всё устрою.

Сказав это, Гу Чанцзинь взглянул на Хэнпина, давая знак принести лекарство для ран.

Рука его была очень тёплой. И низкий, твёрдый голос тоже обладал силой, способной успокоить сердце. Руки Жун Шу, до этого крепко зажимавшие рану, наконец разжались.

Она смотрела на Гу Чанцзиня и уже хотела что-то сказать, как вдруг ощутила зуд в горле. Тонкие струйки тёмной крови потекли из уголков губ, капля за каплей падая на перед её одежды.

«Как больно».

«Если я умру, госпожа тоже умрёт».

В этот миг Жун Шу внезапно поняла, что значили слова кормилицы Чжан.

Она была отравлена. Лекарство, которым кормилица Чжан каждый день поила её, было одновременно и ядом, и противоядием. Горло болело так сильно, что боль в сердце почему-то уже не казалась столь острой.

Заметив, как резко изменилось лицо Гу Чанцзиня, Жун Шу тихо улыбнулась.

Какое редкое зрелище. Этот мужчина, остававшийся невозмутимым при любых обстоятельствах, оказывается, тоже мог растеряться так, что тревога проступала на всём лице.

Жун Шу хотела сказать ему, что всё хорошо, что ей больше не больно.

И вправду уже не болело. После жестокой боли она вдруг почувствовала себя лёгкой-лёгкой, словно облако в небе: всё выше, всё дальше, и никак не могла коснуться земли.

Пока чьи-то руки крепко не обняли её.

В лицо ударил влажный после ливня запах сосновой смолы, и сознание Жун Шу становилось всё мутнее.

Очень скоро в комнате снова раздался тяжёлый глухой звук.

Ло Янь, прежде застывшая на месте и не двигавшаяся, тоже вдруг потеряла сознание. Глаза её закатились, губы посинели, но лицо налилось багровой краснотой, будто кто-то сдавил ей горло, и она не могла вдохнуть.

— Скорее спасайте её! — низко приказал Гу Чанцзинь. Голос его звучал спокойно, но руки слегка дрожали.

Гу Чанцзинь стиснул зубы, достал из-за пояса пилюлю, большим пальцем раздавил восковую оболочку, сбросил её и положил лекарство в рот, быстро разжевав. Затем осторожно разжал челюсти Жун Шу и передал ей лекарство, коснувшись её губ своими.

Его рука прижала одну точку у неё на скуле, голос прозвучал глухо:

— Чжао-чжао, проглоти.

Едва эти слова сорвались с губ, как сердце Жун Шу захлестнуло жуткое, смутно знакомое чувство. Будто когда-то, в неведомый миг, он уже делал это — и уже говорил такие же слова.

Ту-дум. Ту-дум. Сердце Гу Чанцзиня словно кто-то крепко сжал в кулаке; боль была такой, что он почти не мог дышать. Ресницы его дрогнули. Подавив глухую боль в груди, он медленно протолкнул лекарство к корню её языка и резко надавил пальцами на скулу.

Жун Шу почувствовала боль.

Болело место на челюсти, куда он нажал; болела и ранка на кончике языка. Но именно эта боль вырвала её сознание из мутной бездны.

— Чжао-чжао, проглоти, — снова сказал Гу Чанцзинь. — Проглоти.

Кончик языка мужчины скользнул по её языку, проталкивая горькое лекарство к горлу.

Густые чёрные ресницы девушки едва дрогнули. Веки приоткрылись узкой щёлкой, и, увидев совсем близко лицо Гу Чанцзиня, Жун Шу застыла в полном смятении.

Прижавшись к её губам, он снова произнёс:

— Жун Шу, проглоти.

В его голосе звучала редкая для него поспешность, и Жун Шу невольно сглотнула лекарство.

Она хотела сказать: «Как горько». Но кончик его языка всё ещё касался её губ и зубов; их дыхание сплеталось, и Жун Шу не могла вымолвить ни слова. Она лишь медленно подняла веки и растерянно смотрела на него.

Во рту у Гу Чанцзиня стояла сплошная горечь.

Когда он только что кормил её лекарством, в мыслях было одно — заставить Жун Шу проглотить противоядие; он вовсе не замечал, насколько интимным оказался этот способ.

Но теперь, когда она сглотнула лекарство, напряжение чуть отпустило, и это тесное прикосновение губ и языка вспыхнуло в сознании, словно степной пожар, с треском выжигая остатки рассудка.

Чай в комнате он не решился использовать. В минуту отчаянной спешки ему пришлось дать лекарство столь интимным способом. Но теперь, когда Жун Шу пришла в себя, продолжать так значило бы воспользоваться её беспомощностью.

Горло Гу Чанцзиня дрогнуло. Он чуть приподнял голову; тёплые губы скользнули по кончику её носа, и он тихо спросил:

— Вы отравлены. Это лекарство сможет защитить сердечные жилы. Мне нужно дать вам ещё одну противоядную пилюлю. Сумеете сами разжевать и проглотить?

Жун Шу медленно моргнула и тихо ответила:

— Угу… Господин Гу, кормилица Чжан…

— Не тревожьтесь, она не умерла, — мягко ответил Гу Чанцзинь, затем слегка повернул голову. — Чанцзи, лекарство.

Чанцзи всё это время держал уши востро. Он только что остановил кровь кормилице Чжан, и, услышав приказ, поспешно достал из-за пазухи маленький нефритовый флакончик, высыпал оттуда белую пилюлю и протянул её.

Всё это время взгляд Чанцзи был опущен; поднять глаза он не смел ни на миг.

Когда господин держал госпожу Жун на руках, Чанцзи всё время стоял к ним спиной. Он, конечно, не мог видеть ясно, но примерно догадался, каким способом господин дал ей лекарство.

Теперь Чанцзи едва удерживался от желания взвалить кормилицу Чжан на плечо и вынести прочь, оставив этим двоим всё пространство комнаты.

Гу Чанцзинь положил противоядие в рот Жун Шу, и его взгляд на миг задержался на пораненном кончике её языка.

Там сходилось множество нервов; она искусала его до крови, хотя так боялась боли. Пожалуй, теперь даже лёгкое прикосновение причиняло мучение. Только что, когда он давал лекарство, сила была немного велика, и, кажется… он задел рану. 

— Рана на языке ещё болит?

Едва прозвучал вопрос, воздух на несколько мгновений застыл.

Лучше бы он этого не говорил: стоило упомянуть язык — и в памяти снова всплыло недавнее прикосновение губ и языков.

Жун Шу отвела взгляд и хриплым голосом ответила:

— Не болит.

Гу Чанцзинь опустил глаза и посмотрел на неё.

Стоило этой девушке солгать — ладони сразу начинали что-нибудь сжимать; теперь сил у неё не было, сжать она ничего не могла, только кончики пальцев едва заметно дрогнули.

Его взгляд остановился на них. В следующее мгновение Гу Чанцзинь вдруг взял левую ладонь Жун Шу и осторожно перевернул. Рана на ладони полностью открылась его глазам.

Оказалось, кровь на её руках принадлежала не только кормилице Чжан, но и ей самой.

Подбородок Гу Чанцзиня напрягся. Он взял флакон с лекарством для ран и, склонив голову, принялся накладывать снадобье. Уже хотел спросить, больно ли, но, подняв глаза, увидел: длинные ресницы Жун Шу сомкнулись, голова легла ему на грудь — она уже крепко уснула.

Старый императорский лекарь всегда считал, что во сне раны заживают лучше всего. И пилюля, защищающая сердечные жилы, и противоядная пилюля были его снадобьями, а потому изначально содержали успокаивающие средства.

Тело Жун Шу давно уже не выдерживало. Стоило лекарству подействовать, и она, разумеется, не смогла противиться сонливости.

Спала Жун Шу глубоко, но крайне неспокойно: её затягивало в один странный, яркий сон за другим.

Сцена из спальни, где она вонзала серебряную шпильку в шею кормилицы Чжан, возникала снова и снова. Во сне движения Жун Шу были мучительно медленными — настолько, что она отчётливо слышала, как шпилька входит в плоть: глухо, влажно, постепенно. 

Она отбросила серебряную шпильку, присела на корточки и изо всех сил зажала уши руками, но всё равно не могла отгородиться от этого звука.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем он наконец исчез.

Жун Шу опустила руки. Кроваво-красная пелена перед глазами вдруг рассеялась, и вместо неё возникла белизна — всё вокруг было укрыто снегом.

На снегу кормилица Чжан подняла её на руки, вся исполненная жалости и боли.

— Госпожа, будьте послушной. Не бойтесь. Кормилица будет рядом с вами.

— Кормилица, мама ушла… и ты уйдёшь?

— Не уйду. Кормилица не уйдёт. Кормилица всегда будет рядом с вами.

***

Ливень хлестал как из ведра. Повозка с синим пологом ворвалась в дождевую завесу, и из-под колёс брызнула вереница водяных капель.

— Ты… уйдёшь?

Внутри повозки девушка снова и снова повторяла этот вопрос во сне. Маленькая, перепачканная кровью рука крепко вцепилась в его одежду.

Гу Чанцзинь опустил голову и вновь тихо произнёс у неё над ухом:

— Не уйду, Жун Шу. Я не уйду.

То ли сон рассеялся, то ли она услышала его слова.

Нахмуренные брови девушки в его объятиях медленно разгладились; рука ослабла и соскользнула по его груди вниз, но вскоре упала в широкую, отчётливо очерченную ладонь.

Гу Чанцзинь взял руку Жун Шу и, глядя на оконце повозки, в которое с грохотом бил ветер, вспомнил сон, привидевшийся прошлой ночью в каюте. Взгляд его потемнел.

Во сне он в Цинчжоу расследовал дело Шэнь Чжи.

Двенадцать лет назад Шэнь Чжи часто ездил в Шаньдун за солью, и всякий раз, отправляясь туда, сворачивал в Цинчжоу.

Гу Чанцзинь выяснял, с кем именно Шэнь Чжи встречался в Цинчжоу. И как раз когда появились первые зацепки, в столице случилась беда. Она пришла в дом Чэнъань-хоу, и обвинение было страшным — связь с врагом и измена государству.

«По сведениям, которые передали наши тайные люди в столице, за делом дома Чэнъань-хоу стоит род Ци, — с тревогой сказал тогда Чанцзи. — Главный цензор Мэн из Цензората лично отправился в дом Ци и тайно заключил Ци Хэна в камеру».

«Род Ци?» — Гу Чанцзинь нахмурился.

«Совпадение ли это?»

В прошлом году Сюй Фу хотела через дело Ляо Жао нанести удар по роду Ци и Второму принцу.

Жаль только, что после того, как госпожа Ляо получила тяжёлые ранения при взрыве, устроенном Уридой, Ляо Жао обвязался взрывчаткой и поднялся на судно, где находились сам Урида и его братья, обратив в пепел и корабль, и морских разбойников на борту. 

Таким образом, следы, до которых успели докопаться на половине расследования, окончательно оборвались.

А Цзяо Фэн, узнав, что Пань Сюэляна вынудили покончить с собой, предпочла принять на себя вину как вражеская разбойница и пойти под суд, но так и не вымолвила ни слова о сговоре Ляо Жао с Водяным Драконом.

Старший министр сделал себя и Пань Сюэляна частью этой партии, намереваясь тем самым разоблачить измену Ляо Жао и Второго принца, тайно сносившихся с врагом и предавших государство. Кто мог подумать, что в конце концов всё обернётся полным поражением?

Победителей не оказалось. Погибли десятки тысяч невинных жителей Янчжоу.

Ляо Жао не только не понёс наказания — напротив, из-за того что, рискуя жизнью, он взорвал трёх пиратских главарей, жители Янчжоу, уцелевшие после бедствия, были ему едва ли не безмерно благодарны. Многие даже поставили ему кенотаф.

А Сюй Фу, эта лиса, изначально хотела руками старшего министра погубить род Ци, но, увы, замысел в итоге провалился.

«Ты говоришь, что главный цензор лично увёл Ци Хэна под стражу?»

«Да».

Мэн Цзун редко сам брался арестовывать людей. Теперь же он открыто явился в дом Ци и увёл Ци Хэна, значит, был уверен: роду Ци уже не поднять волн, а Второму принцу впредь не видать возвращения к власти. Иными словами, на этот раз вина рода Ци и Второго принца была делом решённым.

Такой чистой и решительной рукой одна Сюй Фу действовать не могла. Правое веко Гу Чанцзиня всё дёргалось. Его сердце, прежде всегда спокойное, как гора Тайшань, теперь почему-то охватила смутная тревога. Единственным человеком, способным лишить его покоя, была она.

«Готовь коней. Дело в Цинчжоу оставим здесь Чжуйюню. Ты возвращаешься со мной в столицу».

Они мчались всю дорогу, и в тот день, когда прибыли в Следственное управление, тоже лил такой же проливной дождь. То был четвёртый день седьмого месяца; до её дня рождения оставалось всего несколько дней.

Чанцзи передал новые сведения: Шэнь Чжи представил в Верховный суд доказательства того, что семьи Шэнь и Жун тайно закупали большое количество оружия.

«Это оружие закупалось по приказу Второго принца, чтобы после кончины Императора Цзяю они смогли захватить преимущество первыми».

С тех пор как Император Цзяю закашлялся кровью в тронном зале, среди народа ходили слухи, будто он уже оставил посмертный указ. Жаль только, до сих пор никто не знал, имя какого именно принца было вписано туда.

Гу Чанцзинь слегка нахмурился.

«Удалось выяснить, где находится это оружие?»

«Пока не удалось, — Чанцзи покачал головой. — Сейчас его ищут люди Верховного суда и Министерства наказаний. После того как Шэнь Чжи тайно передал доказательства в Верховный суд, он исчез».

Гу Чанцзинь немного помолчал и сказал:

«Отправь письмо Чжуйюню. Пусть немедленно едет в Янчжоу и выяснит, где Шэнь Чжи. Если человек исчезает, значит, либо сам спрятался, почуяв опасность, либо кто-то убил его, чтобы закрыть рот. Как бы то ни было, живым — найти человека, мёртвым — найти тело».

Вспомнив нрав Жун Шу, Гу Чанцзинь на миг умолк, а потом добавил:

«Когда вернусь в столицу, найду предлог отправить супругу в Сад Четырёх Времён. Ты с Хэнпином будете охранять её. Сейчас настали тревожные времена; оставаться в столице для неё опасно».

На лице Чанцзи проступило сомнение:

«Теперь, когда дом хоу попал в беду, молодая госпожа, боюсь, не согласится уехать».

Взгляд Гу Чанцзиня потемнел.

И правда. Жун Шу была особенно близка с матерью, а за Шэнь Чжи переживала всем сердцем. Если с ними что-то случилось, она непременно станет искать истину. Как могла Жун Шу уехать из столицы в такое время? 

«Я собственноручно напишу письмо. Когда она уедет из столицы, передашь ей. Прочитав его, она спокойно останется в Саду Четырёх Времён и будет ждать от меня вестей».

Повозку трясло, и поспешно выведенные строки утратили привычную мощную, строгую ровность. Но письмо ещё не было дописано, когда грудь Гу Чанцзиня вдруг пронзила резкая боль, и тяжёлая капля густой туши упала на бумагу.

Он проснулся, и сон внезапно оборвался.

Нет, быть может, следовало сказать иначе: оборвалась память другого Гу Чанцзиня. Раз в этом мире существовала «госпожа Фэн», значит, его сны никогда не были всего лишь снами.

Дождь дробно стучал по крытому верху повозки, влажный воздух проникал в щель оконца. Руки Гу Чанцзиня, обнимавшие Жун Шу, едва заметно напряглись.

Даже теперь он помнил: в том сне первые четыре слова, которые легли из-под его кисти.

Моей жене Чжао-чжао.