Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 13

— Позвольте осведомиться: вы знакомы с мадам де Шатору?

На слова этого господина я слегка склонила голову набок, нарочито часто моргнула, делая вид, что не понимаю, о чём речь. Меня занимало, почему он вдруг спрашивает меня о «Марианне де Шатору», однако с наскоку ответить я не могла.

Марианна де Шатору — куртизанка. Её настоящее имя — «Мариан Бонтанжу», и до того, как граф Депорте Фелиси удочерил её и ввёл ко двору, она торговала своим телом в притонах на задних улочках Филианн, обслуживая знать.

Настолько была она знаменита, что стоило кому-нибудь обронить «алая роза ночей Филианн», как тут же вспоминали «Мариан Бонтанжу».

Вошла она в квартал куртизанок в немалые восемнадцать лет — и всего через неделю уже заняла место первой из первых. Прирождённое искусство в любовном ложе делало своё: всякий мужчина сходил с ума от желания провести с ней ночь.

Оттого ли? С наступлением сумерек лавка её содержателя кипела народом: толпы поклонников, нагруженные дарами, толпились у дверей комнаты Мариан Бонтанжу.

Среди них был и граф Депорте Фелиси. Его предки довольствовались попечением о провинциальном имении, но он, будучи честолюбцем, жаждал войти в политику и обрести власть.

Поняв, что император — великий бабник, человек жалкий и алчный до плотских утех, граф вознамерился направить его страсть себе на пользу, отыскав красавицу с пустой головкой, которая, будучи удобной в управлении, возвысила бы его над прочей знатью. Так взор его пал на куртизанку «Мариан Бонтанжу».

Император без памяти увлёкся прелестью молодой особы, приведённой графом. Искусства, коими она вооружилась для дебюта в мире увеселений, не могли тягаться с умениями иных женщин.

Красивое лицо Мариан Бонтанжу, её пышные формы, игривая манера — всё это дарило свежие удовольствия, каких не сыскать ни у императрицы, ни у иных чопорных дворянских девиц.

Потому император желал, чтобы Мариан Бонтанжу стала его фавориткой и вечно услаждала его — и ради того стремился стереть её мрачное прошлое.

Он подарил Мариан Бонтанжу замок в регионе «Шатору» и, сделав её «маркизой Марианной де Шатору», поспособствовал дебюту в свете.

Ибо даже владыка, что выше всех людей, не осмелился бы взять себе в подруги женщину, на коей тяготеет имя «куртизанки».

Так и повелось, что куртизанку Мариан Бонтанжу стали называть «маркизой Марианной де Шатору». Для общества, славящегося своим высокомерием, то было крайне позорно.

— Мой вопрос оказался невежлив?

— Да. Невежлив и к тому же смущающ. Не понимаю, отчего вы, сударь, спрашиваете меня о моём знакомстве с маркизой де Шатору.

Он ответил на мои слова. Голос у него был ровен, безо всякого оттенка чувства — будто осведомлялся, как величают пролетающую птицу.

— Проходя мимо, невольно услыхал, как вы её упоминали. И, должно быть, воспылал любопытством. Потому, пренебрегши приличиями, осмелился вопрошать.

— К чему же?

На мой вопрос он скосил губы и улыбнулся тёмной, почти жуткой улыбкой. То была улыбка шакала, отрывающего мясо от кости — гнусная, злобная, до того жестокая, что трудно было поверить, будто она может принадлежать столь красивому лицу.

— Звери, что лакомятся обглоданными костями, водятся повсюду.

Он будто бы приниженно назвал себя «зверем» — скоростным ловеласом, жаждущим власти. Но я не приняла его слова за чистую монету. Он был не мухой, слетающейся на падаль по имени власть, — чем-то куда более изысканным.

Его благородная осанка и речь, выученная до автоматизма манера считаться с дамой — всё это слишком изящно для «зверя».

А более всего — вспышки «презрения» и «отвращения» в его синих глазах: чувства, которые нельзя было так просто пропустить. Потому, намеренно запев напевно и легко, я парировала:

— Увы, я никак не связана с маркизой. Лишь пустила в ход небольшую хитрость.

— Хитрость?

— Слышала, хозяин этой лавки до того заносчив, что на простого человека и глаз не поднимет. Хороший товар выставляет лишь для посетителей с громким именем. Вот я и прибегла к небольшому маскараду. Хотела получить вещь должного мне качества.

— Ради одной лишь бумаги? Готовы ли вы выносить пятна на репутации ради столь малого?

Я покачала головой, отвергая его слова.

— Нет. Мы с ним совершили взаимовыгодный обмен. Я получила желаемое, а он — представит новую бумагу как любимую маркой мадам де Шатору и на этом изрядно наживётся.

— Какая низость! Сознаёте ли вы, сударыня, что занялись делом, коим водятся мошенники?

— Слова о «низости» не надлежит произносить человеку, что, позабыв стыд, подслушивал меня, а потом умолял связать его с мадам де Шатору. Но отрицать не стану: да, мой поступок сродни тому, чем промышляют плуты. Но разве это — проблема? Ведь не одна я торгую именем «мадам де Шатору». Привести вам примеры?

Разврат Марианны де Шатору был столь известен, что пародийные стихи и сочинения, осмеивающие её, тайком расходились по рукам.

От именитых поэтов до любителей заглянуть под дамские юбки, от повес до простолюдинов — не найти было того, кто, не помянув её имени, не опорочил бы его.

Он умолк. И он, конечно же, слыхал за свою жизнь немало глумления над Марианной де Шатору — так что смысл сказанного мною был ему понятен. Оттого и стал нем как рыба.

Меня жгло любопытство: отчего он подошёл ко мне и стал расспрашивать о моей близости с «Марианн де Шатору»?

Я уже думала, что и наше столкновение было частью его «замысла». Иначе как бы он столь ловко разлучил меня с Мари и рыцарем?

Дойдя до этой мысли, я почувствовала, как остывает моё прежнее расположение к его чарующему голосу. Я глядела на него настороженно и мысленно торопила Мари с рыцарем поскорее выйти из лавки.

— Я был невежлив с вами, сударыня. И не ведаю, как искупить вину.

Но хотя слово «вина» сорвалось с его уст, лицо его оставалось безмятежным. Этот вид меня раздражал — и я, позабыв о приличиях, отрезала, как ребёнок:

— Уже совершенную невежливость не сотрёшь. Пускай же засчитаем её перекрытой оказанной мне вами любезностью.

Он взял мою руку и слегка прикоснулся губами к тыльной стороне. Затем, одарив меня улыбкой, способной околдовать всякого, представился:

— Теодор из дома Битрайс.

— Сисыэ из дома Вишвальц.

В его глазах мелькнула искра. Он, не стирая улыбки с губ, вежливо молвил, будто был удивлён, что удержанная им ладонь принадлежит не тому, на кого он рассчитывал:

— Так это вы — та самая, о которой судачит весь свет.

Я ответила напускным холодком:

— А вы — тот, о ком и слуху не слыхивали.

— Тут уж ничего не поделаешь. Тени за завесой всегда темнее прочих. Люди страшатся того, что притаилось во мгле. Потому и не стремятся ведать, какая истина за нею скрывается. Оттого-то мало кто и знает обо мне.

— Признаетесь, стало быть, что вы — человек опасный?

— Если так, отдёрнете ли вы свою руку?

— Нет. Притяну. Опасности я не страшусь. Отталкиваю лишь то, что мне не выгодно.

Он рассмеялся вслух. То была первая «сердечная» улыбка, подаренная мне им. Долго, от души хохотав, он вскоре умолк, наклонился и коснулся губами моей щеки.

И, оставив меня, оцепеневшую от внезапной вольности, шёпотом у самого уха произнёс:

— Ваш аромат — словно нероли (эфирное масло, получаемое из цветков горького апельина). Впервые встречаю леди, что веселит меня столь же, как вы. Увы, судьба на сей раз сводит нас лишь до этой минуты. Безжалостен, бездушен бег времени — больно сжимается сердце. Посему, Сисыэ де Вишвальц, буду ожидать новой встречи.

Движения его — как у актёра на сцене. Не разгляди я в каждом его жесте и осанке следы природной гордости и самодовольной уверенности, могла бы принять его за знаменитого лицедея.

Сказав это, он поклонился с удивительной, чрезмерной даже, вычурностью. Настолько, что прохожие, улыбаясь, оборачивались на меня: должно быть, гадали, кто же эта дама, заслужившая столь пышный ритуал.

И словно дождавшись условного знака, Мари и рыцарь — от начала нашей беседы и следа их не было — наконец протиснулись из людской толчеи к выходу и приблизились ко мне. Вид у них был кисельный, как у размякшей вареной капусты: видно, давка далась им нелегко.

— Барышня! Мы так волновались!

— Вы в порядке?

Я едва удостоила их ответом — всё оглядывалась в поисках Теодора Битрайса, заслонённого ими.

Но, как марево в пустыне, он исчез. Ловкость была такая, что хоть ворожбой считай. Очи не успели моргнуть.

Встреча, которую можно было бы счесть пустяком, почему-то оставила во мне чувство досады — словно мной поиграли. Я прикусила губу.

Редко доводилось мне наталкиваться на столь бесцеремонное поведение: набросал вопросов, насытил любопытство — и исчез.

Я вновь и вновь прокручивала в голове нашу беседу, боясь, не сорвалось ли у меня неосторожное слово — нет ли того, за что он мог бы меня ухватить.

Я ещё не дебютировала в свете — и мне надлежало оберегать род от дурной молвы.

Пусть меня уже и окутала недобрая слава — оттого, что мать, мол, соблазнила моего приёмного отца, — но продолжения того заголовка я не желала.

Мне нужны не низменные чары распутницы, каких ждут от меня все, а иное: многоликая прелесть — любезность с привкусом опасности, холодок, что, не осознавая, въелся в манеры и тем и чарует.

Потому и похвальба близостью к мадам де Шатору должна была расползаться, как подол платья, намокающий росой: понемногу.

Мне вовсе незачем было внушать всем тревогу перед «Сисыэ де Вишвальц». Достаточно, чтобы шептали с сомнением: «Слышал, она в большой дружбе с мадам де Шатору? Неужто правда?» — и, не будучи уверенными, держались настороже.

Меня тревожило, что Теодор Битрайс, судя по внешности, давно уже вхож в высший свет, — а вдруг, желая угодить какой-нибудь салонной даме, он примется перемывать мне косточки?

Мужчина, охваченный страстью или жаждущий пленить женское сердце, — упрямее и крепче железа, что под молотом. Они и не такое выдумают.

Так что ничто не мешало ему ради блеска остроумия пуститься в подобное: «Бывал я в Дыхании Ангела, и что же — мне довелось увидеть ту самую, о которой шепчутся! О, боже правый, она в точности как в слухах. А рядом — джентльмен с туманной улыбкой и взором человека, затерянного в лабиринте: подозреваю, наши мысли с вами совпадут. Что и говорить, вкус у неё — ниже всяких слов… Так вот, господа, сохраним достоинство и благонравие — и, по меньшей мере в своих грёзах, окажем ей уважение. Разве не так проявляются милосердие и честь?»

Одна мысль об этом — и мороз по коже.