Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 21

Завоевать чьё-то расположение — дело чрезвычайно трудное. А если тот, к кому стремишься, искушён в лести, — тем труднее.

Мадам де Лавальер презирала пустословие, лесть и подобострастные сладости речи. Она любила несокрушимую, как крепостная стена, правдивость и ценила чистоснежную непорочность прямого сердца выше всякого драгоценного камня.

И было отчего: уж добрый десяток лет, как она царила королевой светского общества. За это время она досыта наслушалась всех возможных витийств, какие только изобрёл язык. Удивительно было бы, не устань она от желаний, слипшихся в тягучую трясину.

Потому единственное, чем я могла обратиться к ней, — это неотёсанной, чистой речью. Пусть из-за того казалась бы простоватой и грубоватой.

К счастью, моя откровенность — признание в том, что элегантность, явленная мною при первой встрече, была лишь плодом отчаянного труда, дабы не опозорить имя Вишвальц, а под оболочкой я, по сути, мало чем отличаюсь от простолюдинки, — удовлетворила мадам де Лавальер.

Убедившись, что я, дочь моей матери, — неогранённый камень, она осталась весьма довольна.

— В тебе ещё есть, что исправлять.

Кончик её веера приподнял мне подбородок, и взгляду её, острому более, чем у мастера-геммолога, я не смогла противиться. Вот что значит — быть раздетой одним лишь взглядом? До меня явственно дошли страх и бессилие, какие, верно, испытывала мать.

И вместе с тем я ощутила восторг. Она была той самой гордой женщиной, о которой я мечтала: властвовать — как королева, править — как тиран, и быть почитаемой — как вера!

— Кровь, что течёт в тебе, — сама низость. Она станет клеймом, что будет сопровождать тебя до смерти. Все станут показывать на тебя пальцем и насмехаться. Иные, пожалуй, изрыгнут своё презрение прямо в лицо. Но снеси это. Прими должное унижение без ропота. Бойся порчи крови своей и неустанно помни, что стоит после твоего имени. Пусть тебя вновь и вновь пригибает и ломает дилемма между низостью твоего происхождения и благородством имени «Вишвальц». И когда ты всё это вытерпишь, лишь тогда сможешь сказать, что сбросила одну из кожи своих.

Что прежде, что ныне — обучение мадам де Лавальер было строгим, как сама необходимость.

Она гнала меня беспощадно, чтобы я познала стыд имени «дочь своей матери». Лишь так, по её словам, можно уразуметь тяжесть и ответственность, что несёт фамилия Вишвальц.

И приняла она меня учить лишь затем, чтобы не запятнать имя «Вишвальц».

Коли бы не это, не стала бы она столь сурово меня воспитывать. Через меня она хотела восстановить честь дома, замаранную моей матерью.

Насколько это окажется действенно в свете — кто поручится? Но по крайней мере она решила пресечь дальнейший позор.

— Чтобы стать дамой из дома дворянского, помни следующее. Движения — как цветы; лицо — кротко, словно весенний ветер; на устах — мёд при обращении к собеседнику. Кончики пальцев пусть резвятся, как при игре на инструменте, но текут естественно, как вода; поступь — гладка, будто подошвы смазаны маслом. Шумно ходить — удел низких! Поясница — прямая, как дерево, и мягкая, как тростник; а руки — столь же изящны, как струящийся по полу шёлк.

Девушкой становятся естественно, а вот женщиной — лишь ценою упорнейших трудов.

С той поры, как она взялась меня учить, мадам де Лавальер не знала преград. Весь свой день, кроме часов сна, она посвящала мне.

От азов прямой походки до тонкостей вдоха и выдоха — ничто не осталось вне её руки. Повернуть голову — кратчайшее мгновение, почти секунда, — и то совершалось под строгим надзором Лавальер.

Благодаря этому даже число складок на подоле, возникавших, когда я опускалась на стул, подчинялось её контролю.

Мадам де Лавальер гнала меня к пределам так, что слово «суровая» само напрашивалось. За каждым движением следовало её «ещё раз» — сотни раз на дню. Бывало, до тысячи доходило, пока не прозвучит крайнее «снова».

Одно лишь движение — откинуть со лба прядь — мы повторяли раз шестьдесят–семьдесят. Нужно ли говорить больше?

Всё подлежало исправлению. И не только нарочито грубые жесты, какие я порой позволяла себе для неё, но и движения столь привычные, как дыхание, которых я и не сознавала: всему находила она точные упрёки.

Мне же это было великою удачей: хоть опыт прошлого и дал мне сноровку в этикете, до подлинной высоты, какую явила мадам де Лавальер, я не поднималась; её замечания были мне бесценным подспорьем.

Всё, чему она меня учила, мадам называла «обузданием зверя, чтобы сделать его подобным человеку». Выражение, пожалуй, резковатое для её обычной манеры, но произносила она его с видом столь естественным и даже высокомерным, что возражать не приходилось.

И стояла за тем выражением гордость, сиявшая так, что подавляла всякого — и тем самым, наоборот, склоняла к согласию.

Пожалуй, оттого и шушукались: «До чего же разболтана повадка Сисыэ де Вишвальц, если она так говорит?» Слова, обращённые к юной девушке на пороге цветения, были, право, грубы, как у простолюдинов.

Но сказанное мадам де Лавальер «зверь» касалось вовсе не моих манер. Речь шла о моих глазах — неумелых, незрелых, не умеющих скрыть чувства.

То была изящная насмешка над жалкой моей кровью, что содрогается при словах о «грязной крови», но не умеет ничего с этим поделать и лишь тщится спрятать своё смятение.

— Ты, в отличие от своей матушки, быстра и ловка. К тому же обладаешь терпением, не по годам, и разумно стараешься угодить мне делом. Но как мне истолковать ту дерзость, какую ты явила? Предостерегаю: не смей выставлять её напоказ. Шипов достаточно и под языком. Глупец тот, кто выдаёт глазами свои чувства. Терпи. Терпи и ещё терпи. Ты способна на большее — к чему наживать себе врагов попусту?

Под градом её острого взгляда я зябко повела плечами и беззвучно улыбнулась. В её словах я впервые ясно увидела, какое оружие мне надлежит довести до совершенства, и не могла не улыбнуться.

Хищница научила змею, как пользоваться зубами с наибольшей выгодой. Змея, не ведавшая, насколько остры её зубы и сколь страшен яд, благодаря пантере узнала: её оружие сильнее, чем у любого зверя.

Ш-ш-ш. Змея прищуривает глаза и довольно улыбается. Язык мелькает, и вид её угрожающ, словно вот-вот она проглотит стоящую перед ней хищницу.

Но змея, вняв совету Лавальер, затаилась и отложила счёт до срока. Улыбаясь одним лишь взглядом — как она и велела!

— Да, тётушка.

Ибо несомненно: тот, кто однажды будет стоять, излучая улыбку победы, — буду я.

Сколько прошло дней — несколько ли?

Лишь когда из уст мадам де Лавальер прозвучало: «Теперь с тебя хоть есть толк смотреть», — состоялась, наконец, «выставка», её первая цель.

Праздник художников и изобретателей, время, когда открывается возможность подобрать и взрастить таланты, — это было время, которое мадам де Лавальер любила более всего.

Прежде Лавальер взяла бы с собой лишь Роэну. Роэна тоже любила любоваться искусством не меньше её.

Но теперь Лавальер решила вести на выставку не только Роэну, но и меня.

Для неё «сносный уровень» означал: не стыдно появиться вместе. А стало быть, ей требовалась возможность показать миру зверя, которого она столь старательно выдрессировала.

— Не стыд ли, если дама с именем Вишвальц не умеет смотреть картины? Стало быть, неплохо будет и кругозор твой расширить таким случаем.

Я, как и подобало, склонила голову и тихо согласилась. Хотя, казалось бы, опыт прошлых лет позволял мне уверенно говорить о картинах, я сочла важным пока являть ей незрелую Сисыэ.

Ведь нет объекта прелестнее, чем «сырой камень», который можно выточить по своему вкусу.

Но если бы я знала, что среди рыцарей свиты, сопровождавших нас к павильону, будет Рюстэвин Халберд, я столь легко не согласилась бы в путь.

Ах, сердце — вещь, что принадлежит моему телу, — отчего же оно не движется легко по моей мысли, по моей воле?

Я думала, что, выбросив платок, подытожила всё. Но стоило уловить краем глаза его тень, как взгляд мой самовольно дрогнул. Кончики пальцев внезапно заледенели.

С пересохшими губами и бешено дрожащими глазами я не могла справиться — только учащённо дышала; и не знала, по спине ли течёт пот от напряжения или от страха.

* * *

Когда-то кто-то сказал мне: для дворянина искусство — всего лишь украшение, дозволяющее похвастаться своей умственной красотой.

Искренне, глубоко понимающих искусство среди тех, кто заявляет, что наслаждается им, — сколько?

Что хвастаться тем, что ради моды скупают картины схожих манер, наслаждаются популярными оперными ариями, завозят в дом бесполезную заморскую мебель?

Но, осмелюсь спросить, чем, как не «искусством», явить наше достоинство? Каким ещё способом показать умную изящность, высокий вкус, неподобный ничьему, — особую, благородную прихоть? Только этой, увы, глупой мечтой.

Особенно таким, как я, — нам не остаётся иного, как вцепиться в «искусство»: это единственный путь доказать, что мы достойны их мира.

Выставка, куда я прибыла под руку с мадам де Лавальер, была и витриной, на которой она показывала отшлифованный ею камень — меня, и сценой, где испытуем был мой художественный вкус.

Нет в свете человека, причастного к обществу, кто бы не знал мадам де Лавальер! Следовательно, и я, находясь рядом с нею, не могла остаться незамеченной.

Едва переступив порог, Лавальер указала на несколько картин, что пришлись ей по глазу, и спросила моего мнения.

— Как тебе вон та картина?

Она знала, что вокруг шепчутся, гадая о моём происхождении. Знала и то, что меня оценивают по каждому шагу и жесту.

Вот почему решила предваряющим образом явить цену зверю, которого приручила, — дабы усмирить их гордыню.

— Картина прекрасна — будто поверх ярких, пышных красок легло сияние. Мне нравится, как тонко и изящно выписана гуляющая дама. Жаль лишь, что её платье не следует последней моде. Этому полотну не помешало бы больше изощрённости; стоило бы ввести предмет с налётом экзотики.

Мой ответ был предельно прост. Не рассыпаясь в витиеватостях, не рассуждая о манере письма и сокрытой философии, я лишь откровенно сказала, что вижу.

Знанию в голове и вкусу, выкованному прошлым опытом, вовсе не нашлось случая сорваться с языка.

И не случайно: художники на выставке — в основном новички, с величайшим отбором вышедшие из академии. Бедные ягнята, вынужденные писать картины в угоду вкусам знати, чтобы сыскать себе покровителя. Как же искать тут глубокий смысл для рецензии!