Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 23

Но на том всё и ограничивалось. Как бы он ни улыбался приветливо, моя настороженность — «чего этот человек от меня добивается?» — ни на миг не рассеивалась.

Один из уроков, преподанных мне прошлым, — не бывает «судьбоносных встреч». Тем паче, если собеседник настолько обворожителен, что способен околдовать кого угодно.

В свете «судьба» — всего лишь искусно разыгранный план, а «любовь с первого взгляда» равнозначна находке марионетки, пригодной для использования.

Посему, хотя под взорами окружающих мне и пришлось принять его руку, я вовсе не полагала, будто проявленная им любезность исчерпывает его намерения.

Однако вплоть до здания, где находилась дамская комната, он ничем себя не выдал. Держался ровно — словно случайно встретил меня и по-джентльменски сопроводил, — неукоснительно сохраняя вежливость.

Затем, простясь, коснулся губами тыльной стороны моей руки, и глаза его, мягко сложившиеся полумесяцем, были столь очаровательны, что я не могла отвести взгляда. Не диво, что среди стоявших поодаль дам послышались приглушённые вздохи.

То ли оттого, я и ослабила бдительность: казалось, вот-вот распрощаюсь, войду в дамскую и отдохну.

Потому и допустила промах: не сразу уловила слова, что он шёпотом обронил. Какая глупость!

— Точно, мебель некоего мастера по имени Бенджамин Шуазёль воистину прекрасна. Благодаря вам я прозрел. Восхищён изумительным вкусом юной леди. Приятного отдыха.

Сказав это, он с изяществом развернулся и куда-то бесследно исчез. Я, ошеломлённая столь внезапной репликой, не успела опомниться, чтобы осмелиться удержать его.

Бенджамин Шуазёль? Прозрение? Бенджамин Шуазёль?! Из мастерской «Красная Птица»? Тот самый, имя которого едва известно?

Мастер, который не явился бы миру, не будь мадам де Шатору? Постой… что он ещё сказал? «Благодаря вам»?

Пережёвывая его слова, я и позабыла, что стою у дамской близ выставки, где отдыхают многие знатные, — и без оглядки бросилась бежать. Туда, куда исчез Теодор Битрайс.

Имя Бенджамина Шуазёля я упоминала лишь в письме к мадам де Шатору. Кроме того — ни разу.

Догадки? Нет. Про Битрайса говорили, что он любит покровительствовать другим: можно было бы счесть, что он случайно открыл его. Но ведь он ясно обронил: «благодаря вам». Следовательно…

— Он читал моё письмо к Шатору? Но как?

Я, растерянная, смотрела на улицу, где не осталось и следа мужчины, и, сдерживая охвативший тело страх, кусала губы.

Одно уже то, что он сказал такое, свидетельствовало о некоем «намерении», — а я не смела даже предположить, каков его подлинный умысел. От недостоверных догадок голова шла кругом.

Теодор Битрайс, как вы прочли то письмо? И зачем сказали мне об этом? Что вы замышляете? Что вы планируете?!

И вдруг мне вспомнился наш прежний разговор.

— Признаетесь, стало быть, что вы — человек опасный?

— Если так, отдёрнете ли вы свою руку?

— Нет. Притяну. Опасности я не страшусь. Отталкиваю лишь то, что мне не выгодно.

Неожиданное — будущее, какого я прежде не знала, — протягивало ко мне тёмную руку и пыталось схватить; нет, раззявляло широченную пасть, чтобы проглотить меня целиком. То был такой ужас, что дух захватывало.

* * *

— …Сисыэ. Сисыэ!

Низкий, с оттенком раздражения голос вывел меня из забытья. Мысли рассеялись, и очертания окружающего начали проступать, будто свет понемногу пробивался во тьму. На миг придя в себя, я увидела мадам де Лавальер, что строгим взором глядела на меня, — и невольно сглотнула.

Боже мой! Как я могла допустить такую невежливость.

Должно быть, меня не было уже добрый миг: я утратила присутствие духа за её чайным столом. От напряжения спина ныла и жгла, а платье понизу промокло от холодного пота.

— Ты сегодня весь день какая-то странная. Бродишь как в забытьи. Тебе нездоровится? Но видеть столь жалкий вид мне невмоготу. Говорят, что даже страдание может быть одной из красот, подобающих леди, однако вот такое неприличное выражение лица, когда ты не владеешь собой, — лишь повод для пересудов праздных людей.

— Ваши драгоценные наставления сохраню в сердце и не забуду.

От моей чрезмерной почтительности лицо мадам де Лавальер разве что чуть смягчилось; но складка меж бровей разглаживаться не спешила.

После той встречи на выставке я жила чрезвычайно напряжённо. Вернее, старательно делала свою жизнь такой, чтобы не думать. Иначе меня захлестнул бы незнаемый страх, и я не сумела бы сохранить рассудок.

Но, к моей досаде, последние слова молодого господина Битрайса намертво засели в голове. Стоило лишь появиться минутке досуга, как они поднимали голову и эхом разносились. Становились тугим поводом, душившим мою шею. Я уже почти скучала по прежней своей глупости.

Тогда, хотя и была нехитра, но не трусила. Не гадала, взойдёт ли завтра солнце или польёт дождь, — и не терзалась, воображая беды будущего. Я была безрассудно смела и беспричинно бодра. То, возможно, и не подобало благородной девице; но я не сидела, выпав из мира, трепеща перед тем, чего ещё нет.

Как же мне теперь себя не укорять? Эта жалкая тень — не та Сисыэ, о которой я мечтаю. И уж конечно не та «обучаемая зверушка», какую желала бы видеть мадам Лавальер.

— На сегодня хватит.

Наконец, недовольно цокнув языком, Лавальер закрыла книгу. Даже в этом незначительном движении слышался упрёк.

Я сдержала вздох и опустила голову. Мы сидели в зелёном саду, принимая отдых под видом чтения.

По её инициативе мы разостлали ковры под большим деревом и, собравшись, читали: это — из тех малых радостей, какими наслаждаются знатные дамы. От густых ветвей ложились короткие тени; цветы, посаженные повсюду, при каждом дуновении источали крепкий аромат. В этой благоухающей тени и сидели читающие женщины.

Пожилые дамы пользовались часом, чтобы похвалиться своей опытностью и учёностью; девушки внимали им и опосредованно прикасались к миру, что им предстояло встретить.

Что и говорить, забава в точности пришлась по вкусу мадам де Лавальер.

И я сидела с ней ради этой малой отрады. Мадам де Лавальер необычайно любила книги, а более всего — звучание слов, льющихся из женского горла при чтении.

Пожалуй, нет дамы, любившей книги более её; ходили слухи, что собрание её томов мало уступает дворцовой библиотеке. По той же причине она покровительствовала молодым художникам и была снисходительна к людям пера.

「Смелюсь утверждать, нет на земле звучания прекраснее, чем голос дамы, читающей вслух.」

Не было дамы, столь же щепетильной к голосу и дикции. Чтение — добродетель, которую леди должна иметь по умолчанию. Насколько гладко катится речь, верно ли ломаются фразы, хороши ли темп и модуляции — и так далее.

Судя о читающей, она по этим признакам определяла степень её воспитанности. Потому естественно, что она усердствовала, стремясь стереть во мне остатки задворков, ещё не изгладившиеся из моего тела.

Одним из средств были произношение и интонация: она часто выводила меня во двор покровителей и заставляла дочитывать до конца увесистые тома. Большая часть книг — сборники стихов иностранных авторов — выбиралась ею самой. Там встречались и мудрёные слова, и труднопроизносимые архаизмы, — и они нередко приводили меня в замешательство.

В сущности, мои дикция и интонация были недурны — пожалуй, не хуже, чем у Роэны; но мерка мадам ко мне была слишком высока, и я ни разу её не удовлетворила. Причина — в удивительно суровой линейке, которой она меня мерила. Я думала: оттого, что выросла на задворках; этот «предрассудок» толкал её гнать меня в хвост и в гриву.

Потому-то стоило мне чуть ошибиться в звуке или повысить голос, как она нещадно бранила меня строгим тоном; суровость её вызывала такой глубокий протест, что моё терпение — всё в трещинах, готовое рассыпаться — ломалось снова и снова. Зато я постепенно стирала в себе призрак босоногой девчонки, бегавшей по грязным трущобам, о существовании которого и не ведала. Лавальер не была доброй наставницей, но была превосходным педагогом.

Когда мы с Лавальер поднялись, горничные, стоявшие поодаль, расправили складки наших юбок; иные сложили ковры и подняли книги. Пока мы молча принимали их хлопоты, взгляд Лавальер обратился к служанке, расправлявшей мой подол: вернее, к её странному виду — большая часть кожи была перевязана грубой холстиной.

— Леди должна всегда являть только красоту. Потому и служанка при ней обязана выглядеть опрятно.

— Она поскользнулась на лестнице и ушиблась. Это не из тех причин, какие могли бы вас огорчить. Верно, Сериль?

На мои слова служанка, Сериль, расправив подол и встав у меня за спиной, подняла глаза и тихо ответила:

— Да.

Меж покрасневших век дрожали испуганные зрачки; губы, покрытые красноватой корочкой, слегка подрагивали — это был иной лик, по имени «смирение».

Увидев, как Сериль, точно взнузданная кобыла, стала покорной, я изобразила довольную улыбку и поспешила заговорить, перехватывая взгляд Лавальер, скользивший между нами, будто она что-то прикидывала.

— Не будет ли иных наставлений?

Лавальер цокнула языком и отвернулась. С её проницательностью она, верно, распознала ложь, но дела горничной — не в её ведении; поневоле пришлось проглотить досаду.

— Пойдём пить чай. Слышала, прибыл прекрасный сорт; надо попробовать.

— Да.

Я подавила готовый вырваться смешок и последовала за ней. Как ни странно, хотя бы этот час обещал избавить меня от мыслей о сударе Битрайсе.