Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 24

С того часа, как я стала брать уроки у мадам де Лавальер, в привычках горничных дома Вишвальц начались тонкие, едва уловимые перемены.

Особенно забавно изменился нрав стайки, собиравшейся вокруг Маго. Похоже, они то ли ждали, что мадам Лавальер публично осмеет меня, то ли просто рассчитывали на мой позор, — уж больно растерянными выглядели, видя, как я провожу с нею почти весь день.

По словам Мари, внимательно присматривавшейся к ним, Маго крайне разочарована тем, что Лавальер приняла меня под своё крыло, а ещё — страшно зла, что на нынешней выставке я будто бы совершила дебют, хоть и неофициальный.

— Оттого-то, должно быть, на меня и сыплются такие ядовитые взгляды, что терпеть нет мочи. Что же мне делать?

Я мягко погладила по плечу Мари, что, ловя моё настроение, жалобно шептала. Затем вынула из шкатулки тонкое золотое кольцо, вложила ей в ладонь и сказала:

— Немногим горничным в этом доме Маго дарует свою милость. Собери-ка вместе тех девушек, кто выпал из её поля зрения, — таких же, как ты. Понимаешь? Общий враг — наилучшее основание для дружбы.

Как всякий человек, Маго не может не благоволить лишь тем, кто точно приходится ей по вкусу. Естественно, вкусные куски достаются только им; прочих она даже вниманием не жалует.

В самом деле, с её положением — к чему притворная обходительность да оглядывание на людские пересуды? Тем паче за спиной у неё Роэна — и вовсе незачем.

А мне-то нужны были именно такие. Ягнята, не помилованные благодатью Маго. Голодные, потому злые до белого каления гиены. Нищие звери, что с жадностью рвутся к мясу, — они были мне совершенно необходимы.

Теперь я в силах в любую минуту протянуть им руку. И всё — благодаря одной лишь Лавальер. Только потому, что она обучает меня.

Выгоды, какие сулит покровительство мадам де Лавальер, воистину превосходят всякое воображение. Не только в доме Вишвальц моё положение шаг за шагом упрочивается — лица света, связанные с Лавальер, уже проявляют ко мне интерес.

А уж то, что люди, имеющие вес в аристократическом обществе, видят во мне «Сисыэ де Вишвальц», — успех несравнимо большой.

Во всяком случае, они станут считать меня Сисыэ из дома Вишвальц, а не дочерью моей матери — в том я уверена.

Прежде мне было до чрезвычайности трудно заводить знакомства с дворянами. В свете не найдёшь людей, более падких на слухи: увы, они успели составить обо мне предвзятое мнение ещё до моего дебюта.

Низкорожденная глупая девица. Непригодная ни к чему, кроме как быть мишенью для насмешек. Во всяком их глумлении непременно находилось место для меня.

История о прекрасной, ангельски доброй младшей сестре и бесполезной, лишь напрасно блистающей старшей — как же она возбуждала всеобщее любопытство! Вкупе с моим пылающим к ней недружелюбием.

А ныне каково? Ко мне, не имеющей из-за низкого происхождения ни одного знакомца в мире знати, приходит приглашение на каждую соколиную охоту.

На конверте, изящной рукой, начертано — несомненно — «Сисыэ де Вишвальц», моё имя.

Я дрожащими пальцами коснулась строки с именем. Чуть было не рассмеялась, вспомнив, как прежде, не будучи приглашённой, выпрашивала у Роэны позволение увязаться на охоту — из одного лишь любопытства.

Я открыла ящик стола и убрала письмо. Потом ласково спросила Мари, стоявшую у меня за спиной:

— Мари, где держат соколов, что состоят при доме?

Роэна не любила соколиной охоты. И всё же неизменно принимала приглашения — потому, что её любимые подруги любили, следуя за молодыми господами, выезжать на угодья.

Право, чем там заниматься? Войти в шатёр, что слуги, обливаясь потом, поставили, да вести бесконечные разговоры — и какая тут отрада? Хорошо ещё, если не завизжит от испуга из-за жужжащей у носа мошки.

Изредка какая-нибудь барышня скажет слово поддержки молодому господину, к которому неравнодушна, или осмелится сама отпустить сокола, — да и то случай редчайший.

По-настоящему довольны выездом лишь молодые господа, что с помощью слуг пускают птиц и ведут охоту.

И всё же барышни — главным образом те, что ещё не дебютировали в свете, — охотно являются на соколиную охоту, привлечённые блеском участников. Не зря же её прозвали «маленьким светом».

Особенно возрос интерес после того, как разнеслась молва: герцогская барышня любит участвовать в этих охотах. Поговаривали даже, что приглашения отсылают с особым разбором по чинам.

Роэна была постоянной гостьей на таких выездах. И не только из-за собственной славы: многие барышни жаждали увидеть Рюстэвина Халберда, прозываемого мечом дома Вишвальц.

Для многих леди нет большей гордости, чем их собственный рыцарь сопровождения. Признаться, и где найти рассказ заманчивее, чем тот, в котором все мечтают о прекрасном рыцаре, а леди этого рыцаря — ты.

Таков был Рюстэвин Халберд. Совершенный мужчина: с мастерством, из-за которого его величали рыцарем «Чистого Звука», и с красотой, способной взбаламутить женские сердца.

Он был учтив и вежлив, серьёзен по нраву и добр по складу, образован — не хуже иных. Одним словом, сочетал перо и шпагу; рыцарь из рыцарей.

И вот такой мужчина принимает на себя охрану и хранит их в лесу, откуда в любой миг может выскочить дикий зверь. Что может щекотать сердце сильнее?

Потому, когда Роэна перестала ездить на охоты, немало барышень ворчали — им досадно было не видеть его.

Приёмный отец был несказанно рад, что меня пригласили в угодья. И, несмотря на неодобрение мадам де Лавальер, не внял её предостережениям. Напротив, позаботился обо всём, чтобы я съездила с полным удовольствием.

Личного коня, модный костюм для верховой езды, личного рыцаря и парочку сопровождающих горничных — всё было в точности, как у Роэны.

За одним лишь исключением: её рыцарем был Рюстэвин Халберд.

3. Охотничьи угодья и Айрин де Дибёнзель

Дорога к месту охоты была крайне нелегка. Накануне прошёл дождь, земля раскисла; длинные ветви цеплялись за лица, а назойливая мошкара вилась у самых щёк — продвигаться было трудно.

Сырой, тяжёлый воздух гнал пот ручьями — и это тоже утомляло всех. Большинство барышень, раскрасневшись от жары, обмахивались веерами и сдерживали досаду.

— Леди Вишвальц неожиданно хорошо держится в седле.

Айрин де Дибёнзель, шедшая впереди и ведшая за собой барышень, вдруг придержала коня и поравнялась со мной.

Лицо её — высокомерное, будто жара была ничто, — никак не вязалось с тем, что она только что обратилась ко мне.

Я с лёгкой улыбкой ответила:

— Вы преувеличиваете. С виду я спокойна, но в душе боюсь бы не сверзиться. Ещё очень многому учиться.

Айрин де Дибёнзель. Девица, которую впоследствии прозовут маленькой королевой света, по рождению — благороднейшая; по нраву — весьма надменна и самолюбива.

Малую копию мадам де Лавальер она и вправду напоминала: презирала всякого, кто вёл себя не по-дворянски, и насмехалась над низким происхождением.

А как почует выгоду — явит внезапную щедрость и снисходительность, снискав всеобщее уважение.

В прежние времена Айрин и словом ко мне не обращалась. И было за что: тогда я была всего лишь упрямой девчонкой, выпрашивавшей у Роэны поездку на охоту; говорить со мной не стоило труда.

В самом деле, будь я на её месте, и мне бы не захотелось вести разговоры с неуклюжей простушкой, кружащей вокруг сэра Халберда.

Айрин заговорила со мной лишь спустя полгода после моего дебюта в свете. Сталось это потому, что среди завсегдатаев салонов одна только я открыто враждовала с Роэной.

Почему — не знаю, но Айрин де Дибёнзель была в числе тех, кто Роэну не любил. Порою на её лице появлялся столь холодный взгляд, брошенный на Роэну, что любому постороннему становилось неловко.

Оттого, вероятно, и теперь она заговорила со мной безразличным тоном: нынешняя я показалась ей куда более пригодной для дела, чем прежняя.

Сие можно было предугадать с той минуты, как я перед ними безупречно показала поклон, выученный у мадам де Лавальер.

— Верно. Было бы забавно, если б воспитанница мадам не умела толком держаться в седле. Вы, леди Вишвальц, весьма скромны. Хотелось бы верить, что эта скромность искренна. Ложная скромность беду навлекает.

— Да.

По всему видать, их заранее предупредили: барышни понемногу отъехали от нас с Айрин. Даже подруги Роэны держались поодаль.

Так что подслушать наш разговор никому было не под силу. Молодые господа, под предлогом прокладывать путь, выдвинулись чуть вперёд.

— Сказать по правде, я немного тревожусь. Нет ничего труднее, чем учиться новому — я это хорошо знаю. Мадам де Лавальер, конечно, прекрасно вас наставляет; но то, что внешне — этикет, знания, — это одно, а всё остальное — совсем другое. Люди любят превозносить «жалостливую красоту» цветка, промокшего под бурей, а я с тем не согласна. Гораздо важнее — раны, что скрыты за этой жалостью, леди Вишвальц.

— Да.

— Мне по сердцу ваша смелость. И то, что вы не боитесь говорить со мной, — ваша отвага. Потому хочу дать вам малый совет.

— Приму с благодарностью.

— Невинное очарование пленяет всех, но иной раз оно становится ядом, смертельным для ближних. Я не желаю, чтобы вы щеголяли жалостливой красотой, как мокрый под бурей цветок. Понимаете меня?

— …Да.

— Превосходно.

Сказав так, леди Айрин резко натянула повод и пустила коня вперёд, словно дела со мной были окончены.

Промежуток, что разверзся меж нами, сейчас же заняла ватага барышень, следовавших за леди Айрин.

Я, окружённая кругом, спокойно глядела на спину Айрин де Дибёнзель, что уже почти скрылась из виду. Её нелепая проделка — учинить такую хитрость и ускакать — ввергла меня в тихий смех.

Я-то куда лучше её знаю, как страшен яд невинного очарования. Во сто крат лучше! И вот рассказывает мне это как наставление — уж и впрямь «ценная» забота.

Но нынешняя я, впервые встретившая леди Айрин в качестве «Сисыэ де Вишвальц», была обязана тронуться её советом и воздать благодарность. Она ведь собственноручно вписала моё имя в приглашение.

Посему я пришпорила коня и пристроилась в хвост её свиты. Барышня передо мной обернулась, метнула на меня быстрый взгляд — и по улыбке у её губ я поняла, что поступила совершенно верно.