Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 16

Если бы я не дала себя одурачить их ухищрениям и меня не оставили без присмотра; если бы нашёлся кто-нибудь, кто хотя бы советом наставил бы меня насчёт ухода за кожей — увы, в стремлении превзойти Роэну у меня не осталось времени даже на сокровенную беседу с матушкой, — быть может, я стала бы немного менее несчастна.

Потому-то вид Мари, подходившей ко мне, полулежащей на моём лит-де-репо, с чашей, полной «белила», показался мне на редкость непривычным.

Она с усердием и нежностью принялась тщательно наносить мне на лицо белила. Затем, став на колени рядом, вынула гребень из слоновой кости и принялась приглаживать мои волосы: следовало дождаться, пока белила подсохнут.

С течением времени смесь на лице высохла, и Мари бережно смыла её туалетной водой. Я накинула на плечи платьице тонкое, как стрекозиные крылья, и направилась в купальню. На этом роль Мари оканчивалась: теперь ей предстояло заняться подготовкой моей постели.

В ванной вместо Мари меня уже ожидала специально приставленная к моим омовениям горничная. Каменная купель была наполнена настоем римской ромашки. Свежий дух травы и густой яблочный аромат переплетались столь гармонично, что тело моё от них становилось совершенно одурманенным и вялым.

Стоило мне откинуться в купели и закрыть глаза, как она проворно принялась мыть меня всюду. Волосы ополоснула настоем мускатного шалфея, а затем уложила их ополаскивателем — вином, взбитым с жемчужной пудрой. Разумеется, не забыла и о тщательном массаже всего тела нежными душистыми маслами.

Мне шестнадцать. До дебюта в свете ещё два года, и в это время я вознамерилась сделать всё, дабы довести свою красоту до возможного совершенства. Вместо того чтобы скупать пустяки, я не стану жалеть денег на всё, что способно меня озарить и подчеркнуть.

Я слишком хорошо познала в прошлом, какое смертоносное оружие заключено в женской красоте, — потому столь важно для меня, насколько привлекательной девушкой предстану я в глазах прочих.

Роэна снискала всеобщую любовь не только благодаря простодушной, почти детской доброте, но и — прежде всего — из-за своей красоты: у неё кожа белее белого и мягче шелка.

Стало быть, мне надлежало сделаться не вороном, что по счастливой воле матушки превратился в благородную даму, а изящной белой цаплей — равной им, если не превосходящей их. Нет, мне следовало стать женщиной, чья красота сияет ярче их.

Чистой, как дитя, и целомудренной, как девушка, — и вместе с тем тёмной и чарующей, как ночная гетера: тайной женщиной. Такой, какими были проституки с улицы Филианн, куда в своё время наведывалась мадам де Шатору!

Если бы я смогла завладеть их тайной притягательностью, покоряющей любого мужчину, — я бы более не страшилась Роэны де Вишвальц. Напротив, я бы смотрела на неё свысока и смеялась — заливисто, безжалостно.

Совершенству светской леди меня могла бы обучить тётушка, мадам де Лавальер; но чтобы превзойти эту меру и стать девушкой хитрой, как кошка, и в то же время прелестной — таинственного волшебства не сыскать в этом затхлом мире знати.

Чтобы растоптать Роэну, нужно было обрести особую, всеобъемлющую аурность. Сокровенную, как ночной полог, и, стоит приподнять завесу, — опасную до крайности; но всё же такую, перед которой невозможно не преклониться.

Мне требовалась абсолютная, повелительная прелесть, ради которой нашлись бы люди, готовые без колебаний взвалить на плечи бурдюки с маслом и броситься в огонь за моё имя. Но как? У кого этому учиться?

Говорить об этом с мадам де Шатору, фавориткой императора, опасно — в данный момент ей от меня требуется «леди» с совершенством дворянским; да и вообще — ответит ли она на моё письмо?

И уж конечно, я не могла попросту явиться на улицу Филианн и выбрать себе какую-нибудь падшую — это немыслимо.

Правда, до дебюта в свете в дом действительно приглашают куртизанок — чтобы через них научиться способам соития и искусству ласк; но всё это вершится при посторонних глазах, так что о прямой беседе не может быть и речи.

А, что же делать? Сколько ни ломала я голову, ни способа приличествующего, ни подходящей особы воображение мне не подсказывало. Все, кого доводилось мне встречать, и впрямь были до того законопослушны и чопорны, что казались живым воплощением церемониала.

С этой головоломкой я так и не разлучилась: насупившись, переоделась к сну, а потом, разумеется, ворочалась и всю ночь не сомкнула глаз.

День занялся быстро, и вот уж утро. Измотанная бессонницей и доведённая до мигрени Мари, что в соседней комнате всё норовила пинать ногами кафсу, я с осунувшимся лицом выбралась из постели.

Матушка, едва увидев, как я пошатываюсь, словно хворая, вскрикнула — заранее страшась, как бы меня опять не донимали горничные.

Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы её успокоить. А приёмному отцу, глядевшему на меня с заботой, я с ходу, наугад, объяснила, будто не спала от волнения — мол, предвкушаю грядущее обучение.

Есть мне не хотелось: я кое-как позавтракала лёгким супом да хлебом и отправилась на прогулку в близлежащий парк, чтобы унять пульсирующую боль в висках.

Место было ухоженное; ранним утром людей почти не встречалось. Быть может, дело было и в том, что парк открыт лишь для дворян.

Так или иначе, встреча с тем мужчиной, Теодором Битрайсом, стала почти случайностью. И если бы я не решила остудить голову, остановившись у паркового озера, — мы бы и не пересеклись.

Боже правый. Кто же знал, что, сославшись на головную боль, я отпущу Мари — и так просчитаюсь!

На холмике неподалёку он раскинул ковёр, и уже с раннего утра, приобняв женщину за талию, позволял себе вольности почти неприкрытые. По разбросанным вокруг бутылкам вина было видно, что он изрядно пьян.

И всё-таки, если бы не окликнул меня по имени и не остановил шаг, я прошла бы мимо, сделав вид, что не заметила.

— Вы — юная леди из дома Вишвальц, верно? Ух, прошу извинить: я пьян и не в состоянии соблюсти все приличия.

Даже захмелев, он говорил голосом на редкость приятным — он сиял, как драгоценный камень. И был соблазнителен до того, что ноги подкашивались.

Но, знавши его иного — когда он излучал тайную, почти зловещую силу, — я с изумлением смотрела на этого распущенного повесу, в растерзанном наряде заигрывающего с женщиной. Я не понимала, какой из этих обликов — истинный.

Поражённая неожиданной встречей, замялась и не поспешила с ответным поклоном, а Битрайс, усмехнувшись, попробовал подняться.

Он, по-видимому, решил, что я оскорблена его поведением и потому не отвечаю на приветствие. В самом деле, кивать, полулёжа на ковре, прикрываясь тем, что пьян, — весьма невежливо.

Так или иначе, он предпринял попытку соблюсти приличия, но тело, доведённое до одурения вином, не слушалось, и он, скрипя, как марионетка на перекосившихся нитях, шатался, не властный над собой. Это было смешно, как в фарсе.

Минуты текли; он потел ведром, прожёг напрасными усилиями не меньше стакана, и лишь тогда, похоже, понял, что переоценил силы; забыв о достоинстве джентльмена, умолил женщину рядом помочь ему.

До того успел не раз поскользнуться и едва не удариться губами о землю.

Словом, потяни Теодор Битрайс ещё с решением — и непременно растянулся бы на траве, как лягушонок.

Женщина, с которой он забавлялся, была чертовски хороша: платье с таким глубоким вырезом, что порой мелькали светло-коричневые ореолы; волосы — медно-рыжие, словно готовые вспыхнуть, — идеально оттеняли разлитую в её взгляде страсть.

В самом прикосновении, в едва обнажившейся дымчатой выи, в её походке, где бедра сами собой покачивались при каждом шаге, чувствовалась породистая порода ночной чаровницы. И хотя она выглядела младше Битрайса, это было пустяком: передо мной была роскошная роза, манящая пчёл.

Я отметила её красоту, тончайшую талию, чрезмерно кокетливую улыбку глазами, платье и драгоценности — не хуже, чем у благородных девиц, — и к тому же дерзкую непринуждённость, с какой она прилипла к телу Теодора Битрайса.

При всём том она имела наглость сделать вид, будто не знает, кто я, хотя, несомненно, слышала от Битрайса, что я — барышня из графского дома Вишвальц; и неторопливо ждала, пока её представят. Более того — мне улыбнулась.

Меня это невесть почему задело; с ощущением вызова я поспешила пресечь приветствие Битрайса.

— Я ещё раз воздам вам честь, как следует.

— Не стоит. Я вовсе не ради подобающего поклона остановилась. А потому позволю себе откланяться.

— Что же, вы просто уйдёте?

— А что вы хотели бы? Эта сцена не на пользу никому из нас.

Он удивился.

— Отчего же — не на пользу?

Его глаза, мутные, как небеса в дождливый день, сохраняли, однако, особую прелесть. Их мечтательная, слегка искажённая дымка напоминала старинные гравюры; губы, напитанные вином, были мягки и детски наивны.

Теодор Битрайс, улыбаясь, как сорванец, вдруг схватил меня за руку. И, видя, что я пытаюсь высвободиться, по-детски принялся умолять:

— Присядьте да поговорим. Перинюль составит вам компанию.

Стало быть, девушку звали «Перинюль». Едва он договорил, она нарочито захлопала ресницами, надула губы, и, сжимая кулачок, игриво постучала ему в грудь, проворковав с носком:

— Ох, не удосужившись даже представить, просить меня о разговоре! Леди сочтёт меня дурно воспитанной. Ай-ай, как жестоко. Лучше уж вернусь в заведение. Ради вашей милости я всех записанных клиентов разослала, а вы — вот так?

И тут она перевела на меня взгляд. С таким костюмом, что глаза морщатся от откровенности; со свободными прикосновениями, и ещё — «заведение», «записанные клиенты»: этого, по её расчёту, должно было хватить, чтобы я с лёгкостью догадалась о её ремесле — о том, что она «куртизанка».

Значит, ожидала, что я посмотрю на неё с презрением и держаться стану подальше. Обычная благородная барышня не стерпела бы даже того, что «падшая» осмелилась оказаться с ней рядом.

К слову, и прежде бывали случаи, когда молодые бездельники, известные своим разгулом, приводили в парки и к озёрам дорогих куртизанок — и тем вызывали негодование у барышень.

Как ни крути, дворянам с честью и именем невместно стоять рядом с «глупыми бабами, умеющими лишь раздвигать ноги». Уже одно присутствие их в одном месте наводит на мысль о моровой язве.

Не вынеся жалоб юных леди, император, в конце концов, издал указ: «Запретить куртизанкам посещение мест, где бывают дворяне».

Таковы они, в глазах людей: ничтожные, мерзкие. Трупик крысы, валяющийся в грязном переулке, — иссохший от давности, — и тот чище их, говорили. Просто кусок мяса, подвешенный в лавке, дешёвый, к которому каждый приложил губы хотя бы раз.

В каком-то смысле — объект страха. Они дарят желанные, сокровенные удовольствия — но вместе с тем несут лютую хворь — сифилис.

А для благородных жён куртизанка — это и вовсе беда: обольщая мужей, они губят дом, приводя к денежным несчастьям.