Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 15

Наш разговор так ловко и плавно течёт лишь потому, что я подстраиваюсь под неё и вовремя поддакиваю. Иначе уже давно вышло бы фиаско — или, по меньшей мере, повисла бы неловкость. Но Роэна этого вовсе не замечала.

Разумеется, я не могла ни рассердиться на неё сейчас, ни крикнуть: «Хватит». Всё это ведь не более чем прекрасная картина под названием «старания Роэны подружиться с мачехиной дочерью».

К тому же большинство собравшихся в зале и понятия не имели, какого уровня беседу ведёт Роэна и в какое затруднение это меня ставит. Для аристократов подобные сведения — обязательный минимум. Следовательно, такая беседа считалась совершенно естественной. Напротив, глупой и невежественной выглядела я, не понимающая.

Утомлённая нескончаемой беседой я, в конце концов, не выдержала и заговорила:

— Роэна. Ты и впрямь знаешь многое и так глубоко. От нашей содержательной беседы у меня чуть ли не настроение поднялось. Но, может, этого уже достаточно? Я аж охрипла, изумляясь твоему уму.

— Ах, ты права. Прости меня, пожалуйста. Слишком уж думала только о себе.

Чёрт побери, и только сейчас дошло? До чего же самолюбивая девчонка!

Я, вопреки уколовшей досаде, улыбнулась во весь рот и чуть покачала головой.

— Что ты. Не одна ты получала удовольствие от разговора. Но мне бы хотелось, чтобы ты уделила еде немного больше внимания. Иначе останешься голодной. Понимаешь, о чём я?

Слова «а теперь закрой рот и ешь, девка», которые я облекла в максимально мягкую форму, вызвали у неё поневоле согласие. Покраснев до корней волос и отведя взгляд, к счастью, Роэна больше ни слова не сказала. Вместо этого взялась за вилку и нож и сосредоточилась на трапезе.

Так продолжалось до конца обеда. Поистине упоительное, блаженное молчание.

Были, конечно, мелкие происшествия, но после долгого перерыва я наконец насладилась неторопливой трапезой, прополоскала рот лимонной водой, поданной горничной, и вытерла испачканные руки салфеткой. Приёмный отец смаковал вишнёвый бренди, растягивая послевкусие, мать же понемногу прихлёбывала вино с мёдом из холодного оловянного кубка.

Роэна ела яблоки, запечённые в печи и пропитанные мёдом. И вот, когда бренди приёмного отца почти подошёл к концу, он, будто вспомнив, заговорил:

— Кстати, днём пришла весточка от сестры. Говорит, через два дня будет у нас в доме.

Матушка побледнела до мраморной белизны. Она испугалась визита сестры приёмного отца — для меня тётушки — маркизы Луизы Беллы де Лавальер.

Властительница света и образец для всех барышень, мадам де Лавальер была леди из леди, аристократкой из аристократов — той, чьей благосклонности желали все. Она была глубоко сведуща в различных искусствах, покровительствовала и любила молодых интеллектуалов, имела чрезвычайно широкие связи и общалась с множеством выдающихся людей из самых разных кругов.

Более того, перешагнув сорокалетний рубеж, по праву считалась законодательницей мод, за что снискала всеобщую зависть. Воистину почти безупречная женщина.

Но матушка мадам де Лавальер не любила. Вернее будет сказать — боялась. Неукротимая стать, пронзительный взгляд, почти презрительный взор, обращённый к женщине, уведшей её брата, — всё это было не по силам моей слабонервной матери. Дошло до того, что, вернувшись с первой встречи, она разрыдалась у меня на руках: «О, дитя моё. Как же мне стыдно. За всю жизнь я не испытывала такого презрения. Будто я — туша, подвешенная в мясной лавке. Луиза Белла де Лавальер смотрела на меня как на уличную куртизанку, которую можно купить за пару монет. Боже. Вот бы ты видела ту надменную улыбку!»

Слышала, в первый раз, когда пришла засвидетельствовать почтение, мадам не сказала ни слова. Посадив матушку в центр, окружила её прочими дамами и, воссев как королева, лишь смотрела. Так, словно к ней не стоило и обращаться, словно она вовсе не признаёт её существования.

И только когда матушка, изнурённая безмолвным давлением, уже едва дышала и дрожала всем телом, мадам поднялась и бросила одну фразу: «Пустая трата времени. И без дальнейших раздумий — женщина крайне невзрачная».

Как передать то унижение? Пожалуй, не забудется до самой смерти. Это были жестокие слова, попиравшие женское достоинство.

И вот та самая Луиза Белла де Лавальер, что заставила мать вкусить подобные чувства, через два дня прибудет в дом Вишвальц.

Матушка, дрожа губами, с тревогой посмотрела на меня. В её взгляде, упавшем мне на лицо, было столько не поддающейся словам заботы.

Я улыбнулась ей глазами, будто призывая не волноваться, и повеселевшим голосом обратилась к приёмному отцу:

— Но тётушка ведь не сможет целиком взяться за моё обучение. Мне неловко: вдруг из-за меня ей будет слишком хлопотно?

— Сестра научит тебя основным манерам и достоинству, что подобает барышне. Остальные предметы ты будешь брать у домашних учителей. Не тревожься.

— Какое облегчение. Я боялась, что доставлю ей страдания.

Мне предстояло заново учить многое: от базовых бальных танцев до игры на инструментах, музыки, пения, литературы, живописи, вышивки, истории, элементарной арифметики, древнего и иностранных языков. Разумеется, верховая езда, а также увеселения — тактические игры, азарт, театр — тоже требовали освоения.

Чтобы мне было удобнее, приёмный отец нанял для меня новых наставников, не совпадающих с Роэной.

Как бы выражая признательность за заботу, я подбежала и поцеловала его в щеку. Он слегка смутился от столь явного, простонародного проявления нежности, но вскоре, похоже, не без удовольствия, расхохотался. И неудивительно: Роэна — прелестная, красивая, ласковая дочь, но, как леди, воспитанная в строгих манерах, она крайне редко позволяла прямую телесную близость. Поцелуй в мужскую щеку — удел приватной обстановки, подальше от посторонних глаз.

Не обращая внимания на округлившиеся от изумления глаза Роэны, я одарила присутствующих самой счастливой улыбкой.

— Я постараюсь изо всех сил, чтобы не разочаровать вас.

Хотя прежние воспоминания давали мне знание обо всём этом, я тщательно скрывала осведомлённость: мне было нужно, чтобы меня считали столь же одарённой, как Роэна, девочкой с безграничным потенциалом. Так я готовила почву, чтобы вместо прежнего ярлыка — «глупая, неотёсанная, не знающая приличий пустоголовая девушка», тянувшаяся в хвосте Сисыэ де Вишвальц, — ко мне прочно прикрепилась новая репутация: «девица, гениальная, не уступающая Роэне, и притом трудолюбивая».

Посему ради того славного дня, что непременно настанет, я была готова встретить с улыбкой и язвительность, и презрительные взгляды мадам де Лавальер. Если это станет ступенькой моего роста, пасть к её ногам и лизать их, как собака, — не такое уж дело.

Жадно впитывать, усердно учиться — вот чего стоило желать. Пусть к моим пуховым крыльям отрастут большие перья. До тех пор, пока я не взлечу в безбрежное высокое небо.

Приёмному отцу мои слова явно пришлись по душе: он громко расхохотался, затем мягко улыбнулся мне.

— Что ж, ожидаю с нетерпением.

Вместо ответа я глубоко поклонилась и твёрдо выдержала тревожный взгляд матери. Я искренне желала, чтобы гостья приехала как можно скорее.

Поболтав о пустяках после обеда, чтобы помочь пищеварению, я попросила позволения и первой удалилась. Роэна, по-видимому, собиралась остаться: она попрощалась со мной, и по её глазам, сиявшим восхищением и любовью к матери, было ясно — разговара о «ключе» она от неё ещё не слышала.

Оттого ли? Её манера казалась мне детской звериной — щенок, изнывающий от желания ластиться; мерзкая вещь, что, прикрываясь наивностью, всё портит. Потому и хотелось исказить эту невинную мордашку. Но показывать нутро не подобает. Взамен, изобразив старшую сестру, не выдерживающую от нежности к младшей, я со стыдливой улыбкой поцеловала её в щеку.

А уж, едва добравшись до комнаты, я, разумеется, крикнула Мари, чтобы принесла воды для полоскания рта.

* * *

Чтобы стать красавицей, которую все превозносят, нужны несколько условий. Сияющие золотом волосы, гладкая кожа, пышная грудь, тонкая талия, длинные крепкие ноги, глаза — точно драгоценные камни, высокий нос, губы нежно-розового оттенка, полные ягодицы — и тому подобное.

Превыше всего — кожа белая, как снег. Как бы ни была совершенна внешность, смуглая кожа вызывает насмешку низким происхождением. В свете не слишком белая кожа — удел простолюдинок, работающих под палящим солнцем.

К несчастью, моя кожа белизной не отличалась: с детства, помогая матери в работе, я приобрела оттенок свежевыпеченного хлеба — чуть желтоватый. Это было знаком моего простого происхождения и поводом для насмешек со стороны света. Даже если лицо можно скрыть белилами, ключицы, руки и прочее не спрячешь.

К тому же в ту пору мода диктовала платья с рукавом до середины предплечья — надеть перчатки выше запястья не было возможности.

Так на каждом балу я ловила на себе взгляды и стояла в одиночестве, а даже те дамы, что якобы были мне благосклонны, взирали с презрением, и мне ничего не оставалось, как глотать обиду.

Мари и прочие горничные знали, насколько важна для знатной дамы кожа белая до прозрачности, но ни массажа, ни советов по уходу мне не давали. Даже Роэна как-то сказала: «Я думала, что на твоей коже не поможет и белитель (백화제— смесь белил, разведённых в розовой воде, с взбитым яичным белком, порошком сушёной камфоры и свиным салом)». Что уж говорить о прочих.

Но после смерти приёмного отца, когда я взяла дом в свои руки и узнала о «белителе», я принялась усердно холить внешность — и моя кожа поразительно побелела. Чуть ли не сравнялась с кожей Роэны.