Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 19

Протягивая Мари шляпу, я сухо сказала:

— Видно, решила без обиняков показать, как волновалась. Надеешься на похвалу?

— Н-нет, барышня, что вы.

— Вот и расправь же эту глупую мину. Тут скорее надобно благодарить. Я вошла чёрным ходом, никто и не догадается, что я гуляла одна.

— Да, спасибо вам огромное.

От моих укоризненных слов, в коих сквозила насмешка, Мари натянуто улыбнулась, но вскоре, явно мучимая тревогой, осторожно заглянула мне в глаза, решаясь заговорить.

— Барышня.

— Что?

— Сериль…

Она осеклась, мямля, будто всем телом старалась выразить страх передо мной; её суетливость, тихое повизгивание напоминали слепого паршивого щенка. Прикушенная губа, слёзы на ресницах — образ, словно нарочно вызывающий жалость, — всё это могло бы тронуть, если б я не понимала: так действует внушённый ей силой страх. Даже в мелочах с неё сочилась жалкая растерянность. Любой мужчина, знающийся на женщинах, облизнулся бы: редкая, поистине неземная чистота.

Беда лишь в том, что для меня, женщины, подобные чары вовсе не имели притягательности.

Развязывая ленту на робе и сохраняя равнодушную мину, я ответила. С порога слышать весть о Сериль — удовольствие небольшое, и тон мой не мог остаться мягким.

— С чего это ты говоришь мне о ней?

— Сериль отчаянно зовёт вас, барышня.

А, вот оно как. Я улыбнулась дугой, мягко приподняв уголки губ. Держалась, думала я, крепкая девка, подольше протянет — ан нет, не вытерпела и подняла белый флаг.

Я-то как раз собиралась, на случай визита мадам де Лавальер, запереть её в потайной комнате дома; и вдруг — даже двух суток не продержалась.

Я криво усмехнулась. Вид её, беснуясь, точно бык, ужаленный пчелой, забавлял меня, и я перебирала разные способы — а она так скоро сломалась, что весь пар как рукой сняло.

Похоже, вся виденная мною жёсткость была пустой оболочкой, тщетной видимостью. Стоило ей выйти из тени Роэны — и она осыпалась, как песочный замок. За что же тогда так щеголяла крахмяной неподатливостью?

— Ч-что прикажете?

Мари, похоже, вот-вот бросилась бы к Сериль высвобождать; ноги её дёрнулись — вид самое то.

Дай ей волю — вытащит из кафсы, станет прогревать тело горячими камнями, наложит растолчённые травы и бережно перевяжет суровой холстиной.

И, верно, пожалеет её участь: как легко она покорилась жестокой госпоже. Сочувствие к себе подобной запарит облачками — как же иначе.

Но мне вовсе не хотелось так скоро прощать Сериль. Природа человеческая так просто не меняется.

Сейчас-то, лишь бы избежать телесного наказания, она и ноги мои лизать готова; а станет легче на душе и свободней телу — сумеет ли так же? Гарантии нет.

Лучше уж мне не пострадать из-за пустой милости. Не особенно это альтруистично — и что с того!

Главное — я не знаю, как отпускать тех, про кого не могу сказать твёрдо: «Это мой человек».

Правда, такая, как Мари, к насилию и посулам весьма восприимчива: поднеси кнут и пряник — и об измене не подумает.

Но с Сериль иначе. Ей пряник не к лицу — одной плётки довольно. Потому что Сериль до костей набита чувством к Роэне.

Она и прежде, словно рыцарь, хранила Роэне верность. Стоило Роэне дважды медленно моргнуть — и Сериль тряслась, будто мир перевернулся. Смешное зрелище: и родное дитя не было бы столь неистово любимо.

Во имя Роэны она на всё шла. Ради Роэны делала себя прислужницей Магo, плела всяческие козни.

Если Маго — закулисный кукловод, то Сериль — его послушная исполнительница. Всё вершилось руками шайки Магo и Сериль.

После смерти приёмного отца, когда мы с матерью взяли дом в руки и сменили множество служанок, она до последнего вопила о Роэне, бушуя; и именно Сериль в конце концов отправила её к мадам де Лавальер, чтобы та могла попасть на бал.

И когда меня вместе с матерью посадили в темницу, она стояла у Роэны за спиной и хохотала с лютым торжеством. Ха-ха-ха.

Я-то знаю это упорство, видела своими глазами её исступлённую любовь к Роэне — и должна теперь легко принять капитуляцию? Не бывать тому.

Так что, сколько б ни ушло времени, я приложу старание, чтобы страх передо мной просочился в самые глубины её духа.

— Пойди, умой Сериль, дай ей мягкого супа. Смажь раны и перевяжи. И кафсу изнутри вычисти до блеска.

— Вы… простите Сериль?

— Простить? Ты осмелилась сейчас вымолвить это слово?

Я легко похлопала Мари пальцем по щеке и улыбнулась высокомерно. Аппетит раззадорен закуской; пора за основным блюдом.

Мари вздрогнула и попятилась на шаг.

— Барышня…

С губ её сорвался голос, полный смертельного ужаса.

— Убивать-то её нельзя. Сколько времени прошло, как я вошла в этот дом? Ну-ка, живей. Поспешай, словно хвост потеряешь. Помочь мне можешь только ты.

Песенной нотой звенел мой голос, необычайно весёлый. Хочется — и вполголоса бы напела. Я игриво поторопила Мари и скинула платье одним движением.

Оставшееся время собиралась провести в горячей ванне, с лёгким массажем ароматным маслом, обдумывая мадам де Лавальер, что прибудет завтра.

День обещал быть занятным — до странного захватывающим. То приятное, что я ощущала к Перинюль, ныне через Сериль достигло апогея.

Похоже, день будет весёлым. На мои слова Мари, побледнев, качнула головой и прикусила губу. Это показалось мне и милым, и жалким, и я расхохоталась — ха-ха-ха.

Сколько бы она ни ёрзала, я знала: вскоре лицо её примет выражение смирения, и она, как обычно, проворно примется за дело, добросовестно исполняя мои веления.

И ровно через шесть часов чистенькое тело Сериль снова улеглось в кафсу и было перенесено в потайную комнату дома Вишвальцев.

* * *

На следующее утро, с раннего рассвета, весь дом пришёл в движение. Вчера-то сделали генеральную уборку и приготовили яства к сегодняшнему ужину, но матушке всё пришлось не по нраву — поднялась непредвиденная суматоха.

Впрочем, не мудрено: впервые с тех пор, как она стала хозяйкой дома Вишвальцев, мы принимаем постороннюю гостью; хоть и родственницу, да давно не бывшую в доме.

А уж кто человек — сами понимаете: здесь нужна предельная щепетильность. Вот отчего нервы у матери, командующей служанками, натянуты до крайности.

Я же находила, что в таком виде она необычайно оживлённа. Хотя сторонники Магo порой и пренебрежительно о ней отзывались, сегодня, распоряжаясь служанками одним движением подбородка, она казалась истинной великосветской дамой.

Да, временами, видя их медлительность, она срывалась в истеричные нотки и раздражалась, но это было куда лучше прежней апатии.

Похоже, то, что Маго из-за меня временно затаилась, пошло матери на пользу.

Вот она уже за оставшуюся пыль на оконной раме строго выговаривает одной из девок: во всём — хозяйка дворянского дома.

Вопрос лишь в том, насколько её хватит. Этот образ — решительной, исполненной достоинства госпожи — перед мадам де Лавальер наверняка рассыплется в прах.

С той поры, как до брака с отчимом мать встретилась с мадам де Лавальер и её сподручными, её ощущение от этой женщины — почти отвращение и страх. Точно мышь перед кошкой.

Я же — совсем иное: не раз доводила её до смешков и едва не выставляла за дверь — хотя вернее, что Лавальер сама вылетала из дома.

Прежде у нас с мадам де Лавальер отношения были весьма плохи. Она презирала меня за дурную кровь, а мне претил её взгляд, оценивавший меня, как тушу на крюке в мясной лавке.

Её привычка всякий раз морщить лоб и сыпать язвительными репликами не могла вызвать во мне добрых чувств. После Роэны и Магo я ненавидела её едва ли не сильнее всех — что уж говорить.

Всё, что она твердила, — «Не так», «И этого не можешь?», «Кровь своё берёт» — разве не повод для сопротивления?

К тому же именно эта мадам принесла моей матери стыд — так отчего бы мне не унижать её, вместо того чтобы чинно почитать как тётушку?

Потому мы с ней едва ли не каждый день вступали в пререкания и крупно ссорились.

Начиналось всегда с того, что она выискивала повод придраться к моим поступкам.

Тогда, ослеплённая красотой драгоценностей и новыми платьями, я и не думала, в какой род вошла; и потому она, не терпевшая моих вульгарных шуток и капризов, казалась мне до крайности противной.

Я шипела, как отравленная змея, на всякое слово из её уст. Не без причины она восклицала, указывая на меня: «Да ты же боевая наседка, свирепая!» — называла меня боевым петухом.

Право сказать, такие ссоры были для меня выгоднее. Я была менее рассудительна, менее изящна, и меры, когда ранишь человека, не знала.

Уличный нрав, которым я помыкала округой, тоже давал себя знать. Как сказала Лавальер, я была петухом из бойцовой ямы: когти наточены — пока не увижу крови, не уймусь, дрянная девка.

Увы, мадам — женщина, внушающая страх одной своей мощью, — оказалась беззащитна перед бранью с явным плотским оттенком.

В свете, где правят тонкие правила — не наносить прямых ударов, — она, как дитя, была беспомощна в драке без правил. Какой придворный язвительный намёк сравнится с грубой бранью задворков?

Потому и побеждала я всегда, хоть иной раз и не сдерживала слёз от злости.

Самым действенным из моих выпадов было прозвище «каменная кукла (Stone Doll)». Это была одна из моих метафор в её адрес — кукла без чувств, почитающая лишь приличия, — и заодно намёк на то, что, будучи давно замужем, она так и не зачала.

Услышав это от меня, мадам де Лавальер однажды захлебнулась пеной и рухнула — и как передать весь стыд и ярость, что её охватили.

Она порвала отношения с отчимом — до самой его смерти не прислала ни строчки — именно из-за этого прозвища.

И вот теперь, вернувшись, я с утра старательно прихорашиваюсь, дабы понравиться той, с кем прежде вела войну не на жизнь, — ирония ли не самая горькая? Хорошая комедия не столь забавна.