Контент удален!

Ланиакея медленно закрыла и снова открыла глаза.

Что это передо мной?

Она прекрасно понимала, что это мужская грудь, но так близко видела её впервые, и происходящее казалось нереальным. В голове вертелось только одно: наверное, она очень твёрдая.

В этот миг капля воды, оставшаяся у него на шее, скатилась по груди вниз.

Взгляд Ланиакеи последовал за каплей.

Рельефные мышцы образовывали ложбинки. Таких крепких мышц она не видела даже у статуй, и пальцы Ланиакеи невольно шевельнулись.

Будь у неё чуть меньше самообладания, она, пожалуй, провела бы рукой по следу, который только что оставила капля.

Наконец капля остановилась. Там тянулся длинный поперечный шрам. Сейчас он почти выцвел, но, когда его только нанесли, рана наверняка была глубокой.

Откуда этот шрам?

Ланиакея хотела было наклониться, чтобы разглядеть получше, но Гиперион запахнул ворот.

Крепкая широкая грудь, на которую Ланиакея только что засмотрелась, скрылась под мягким купальным халатом. Невольно ощутив разочарование, Ланиакея с запозданием опомнилась.

Стоп. Куда это я сейчас смотрела — и у кого?

Едва в голове прояснилось, Ланиакея в испуге вскочила.

Но кровать, на которую она опёрлась, качнулась, и Ланиакею повело.

— Ой! Ой!

Пока она беспомощно взмахивала руками, не зная, упадёт вперёд или назад, Гиперион поймал её за руку и легонько потянул к себе.

Благодаря этому Ланиакея качнулась не назад, а на шаг к нему.

— Ах.

Не сильно, но она всё же уткнулась лицом в халат у него на груди.

И тут же почувствовала свежий запах мыла, какой бывает у только что вымывшегося человека, а под ним — более тяжёлый запах его тела.

Незнакомый запах окутал её, и Ланиакея напряжённо застыла.

Тогда Гиперион поспешно отступил на шаг.

— Простите.

— Что?

Да за что он вдруг извиняется?

— Видимо, от волнения я по старой привычке, сам того не заметив, вошёл совершенно бесшумно.

Услышав, что он вошёл бесшумно, Ланиакея наконец поняла. Гиперион решил, что напугал её, внезапно подав голос.

— Ничего страшного. Это я задумалась и, когда опомнилась, даже не поприветствовала вас как следует.

С этими словами Ланиакея хотела было поклониться, но он слегка махнул рукой: не нужно.

Ей казалось, что вежливость всё же требует поклониться, но почему-то чудилось, что, если она поклонится, лицо Гипериона станет ещё суровее, и Ланиакея передумала.

Да и бывшей императрицы больше нет.

Когда-то, если Ланиакея появлялась на приёме, бывшая императрица взглядом требовала, чтобы та кланялась и ей самой, и принцам рядом с ней. Так, мол, велит этикет.

Остальные фрейлины и знатные дамы вокруг тоже смотрели на неё волком, и Ланиакее ничего не оставалось, как почтительно склонять голову.

Но теперь ни императрицы, ни тех, кто следил бы за каждым её шагом, рядом не было. А Гиперион, единственный, кто мог бы требовать от неё поклонов, так явно этого не хотел, что кланяться, пожалуй, было незачем.

— Что-то случилось? Вы, кажется, о чём-то глубоко задумались.

— Ну… дело в том…

Ланиакея хотела было сказать, что не знает, как набрать фрейлин, но, помедлив, покачала головой.

— Нет, ничего. Кажется, я уже поняла, как быть. Это не такое уж важное дело, чтобы беспокоить ваше величество.

Это была ложь. Она по-прежнему не знала, кого взять во фрейлины. И даже не представляла, как выбирать.

Если подумать, лучше всего посоветоваться о фрейлинах было бы с Гиперионом.

Семьи, которые его поддерживают, она знала, но могли быть и другие, поддерживающие его тайно.

Тогда можно было бы взять во фрейлины кого-нибудь из их дочерей. А если им это неудобно, то попросить рекомендовать способных людей из боковых ветвей.

Среди них могут найтись и те, кто приглянулся его величеству.

В таком случае кто-то из глав семей, наверное, уже просил его пристроить свою дочь во фрейлины.

Если кто-то придёт во фрейлины по такой причине, Ланиакея охотно её примет.

Место фрейлины было настолько важным, что лучше Гипериона для негласного совета никого не найти.

И всё же, хоть она это и понимала, говорить ему о своих затруднениях ей не хотелось.

Он, наверное, решит, что я никуда не гожусь, раз даже с таким не могу справиться сама.

В империи Ланиакею не учили ничему, кроме самых основ.

Поэтому всё, что обрушилось на неё, когда она внезапно стала императрицей, было ей не по силам.

Но жаловаться она не могла. Это прозвучало бы лишь оправданием собственной никчёмности.

По сравнению с ней, выбивавшейся из сил, Гиперион был безупречен.

В детстве ему тоже пришлось покинуть дворец, и выучиться как следует он смог не больше, чем она, — и всё же он справлялся со всем безупречно, будто был давно готов.

Хорошо, что хотя бы один из них безупречен, а не оба никуда не годятся, но Ланиакея ничего не могла поделать с тем, что робеет всё больше.

Уверенности становилось всё меньше, но показывать этого было нельзя. Вокруг Гипериона ещё хватало неблагонадёжных людей, и, пока он не укрепит императорскую власть, она не могла стать для него обузой.

Пусть я скоро уйду, но делать всё спустя рукава нельзя.

И ей не хотелось, чтобы, пусть и за короткий срок, её запомнили никчёмной простушкой.

Так что уж с фрейлинами она должна справиться сама.

— …

— …

Когда Ланиакея вежливо отказалась, в комнате на миг повисла тишина.

Не обиделся ли Гиперион на её отказ? Она взглянула на него, но, похоже, нет.

Вместо этого он несколько раз провёл рукой по подбородку и с трудом заговорил:

— Для начала, может, немного поговорим?

С этими словами он сел на край кровати. Ланиакея тоже поспешно села напротив.

Едва она опустилась на в меру мягкую постель, как в полной мере ощутила, ради чего она здесь.

Сегодня мы с ним…

Она старалась сдержаться, но от волнения то и дело сглатывала.

Так волноваться ей, кажется, не доводилось с самого детства, с тех пор как она стояла перед родителями и сёстрами, пытаясь призвать духа.

Ей уже казалось, что молчание будет длиться вечно, когда Гиперион первым нарушил его:

— Прежде всего я должен заранее попросить у вас прощения.

Голос его стал ещё ниже.

— Стыдно признаться, но из всех обязанностей именно эта мне непривычна — хочу сказать об этом заранее. Все принцы империи обязаны произвести на свет наследника. Но в детстве я жил в монастыре, а став взрослым, служил на суровой границе, и поэтому не получил таких наставлений, как другие принцы. Так что… вам со мной может быть тяжело или больно.

Похоже, Гиперион искренне сожалел об этом.

— Если в какой-то момент вам станет тяжело, сразу скажите. Я тут же остановлюсь.

Голос его звучал серьёзно, и Ланиакея кивнула.

По правде говоря, она думала, что это невозможно. Судя по всему, что ей довелось услышать, стоит мужчине начать, и он, что бы ни чувствовала женщина, уже не остановится, пока не удовлетворит себя. Да и если остановиться, когда тяжело, всё равно потом придётся начинать заново.

А раз так, лучше просто потерпеть.

Когда Ланиакея кивнула, Гиперион встал и сбросил халат.

К счастью, под ним он оказался не совсем обнажённым. Рубашки не было, но удобные домашние штаны на нём остались.

Ланиакее было неловко, и всё же она завороженно смотрела, как он раздевается. Без халата мышцы, покрывавшие его тело, стали видны ещё отчётливее.

Даже когда она мельком видела их в вырезе халата, он казался ей изваянием, а теперь, когда тело открылось полностью, оно казалось уже не грубым, а красивым.

Как же он не похож на других принцев.

Трое умерших принцев росли изнеженными под крылом императрицы.

На словах они твердили, что принцам подобает закалять тело и упражняться в боевых искусствах, но Ланиакея прекрасно знала, как их раздражала даже одна капля пота.

Когда императорский двор устраивал состязания на мечах, они перед императорскими рыцарями несколько раз взмахивали мечом — так неуклюже, что это видел всякий.

Рыцари делали вид, что валятся с ног от этих жалких ударов, да ещё и льстиво приговаривали что-нибудь вроде: «Раз боевое искусство его высочества столь превосходно, будущее империи в надёжных руках».

Как же нелепо было ей слушать это из угла!

Своей жизнью на границе рисковали совсем другие люди, а похвалы сыпались на принцев.

На его крепких мышцах тут и там виднелись мелкие шрамы.

У тех, кто играл в фехтование в дворцовом саду, таких никогда бы не было.

Заметив её взгляд, Гиперион криво усмехнулся.

— Простите, зрелище неприглядное.

Не успела Ланиакея ответить, что дело вовсе не в этом, как Гиперион подошёл к ней и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Если вы не против, позволите мне помочь?

Помочь? С чем?

Ланиакея тут же поняла, с чем. Его пальцы, кажется, слегка дрожавшие, взялись за ворот её халата.

Он хотел её раздеть.