Контент удален!

Выгнанная рабыня Чару вернулась. Мать Кан Сахи, Ю Инхе, вместе с Чару прислала письмо:

«Нет рабыни, которая была бы такой же сообразительной и преданной тебе, как Чару. Чтобы найти кого-то лучше, потребуется время. Однажды она ошиблась, но теперь, вероятно, не повторит той же ошибки. Ты тоже теперь занимаешь высокое положение, так что используй этот случай, чтобы научиться управлять людьми — приласкай Чару и сделай её своей».

Со Муджину нужна была рабыня, которая могла бы присматривать за Мохвой и обучать её, поэтому он не мог выгнать Чару, которую вернула мать Кан Сахи.

— Я действительно буду хорошо выполнять свою работу. Я прослежу, чтобы ошибка больше не повторилась, и как следует обучу её. Позвольте мне остаться здесь. Пожалуйста, умоляю вас.

У него не было причины выгонять Чару, которая так умоляла. В бытность свою рабом Муджин несколько раз был на грани смерти. И каждый раз Чару заботливо ухаживала за ним. Она никогда не относилась к нему как к равному, и тогда, и сейчас, изменилось только обращение, — она всегда следовала за ним и почитала его. Поэтому было понятно, почему Ю Инхе снова отправила Чару к нему.

— Будь по-твоему.

С разрешения Муджина Чару с облегчением воскликнула:

— Благодарю вас! Благодарю вас, господин! Я буду учить эту женщину Мохву по-настоящему сурово, чтобы она даже думать не смела о смерти! Не беспокойтесь!

— Как хочешь.

На самом деле Муджин не очень доверял этому пылу Чару. Дело было не в том, что он не доверял её чувствам, а в самой Мохве. Встретившись с ней несколько раз, Муджин понял, что она не так проста, как кажется. Поэтому он и думал, что лучше было бы оставить Чу Чжэсона в живых как раба. В отличие от других членов той семьи, чьи мысли легко читались, Мохва была непроницаема. К тому же, даже когда на неё надели одежду рабыни и заставили делать чёрную работу, в ней не было рабской покорности. Она не была ни злой, ни упрямой, ни особенно слабой — в ней была какая-то странная горестная и благородная аура, из-за которой с ней было трудно обращаться грубо. Если даже ему было трудно с ней, то что уж говорить о Чару — он не ожидал, что та сможет управлять Мохвой.

И, по правде говоря, сейчас Чару не нужно было учить Мохву. В последние несколько дней Мохва работала усердно, не жалея себя, не жалуясь и выполняя всю работу, которую ей поручали. Сам он её не видел, но слуги докладывали ему об этом. После того как он выгнал всех служанок из-за случая у колодца, слуги сами, без расспросов, докладывали ему обо всех её делах. Муджин делал вид, что не слушает их, но и не запрещал докладывать. По словам слуг, Мохва была бесполезной рабыней, которая не умела работать. Но всё, что ей поручали, она делала, даже если для этого приходилось не спать ночами, и не подавала признаков того, что собирается сбежать или покончить с собой.

«Слишком быстро. Смирение».

Ещё не время было смиряться. Муджину это казалось неинтересным. Нет, это вызывало у него подозрения. Когда он сам нёс бремя рабства, он вёл себя не так. Он тоже хотел умереть. Он не был готов жить рабом в доме предателя, даже если бы его избили до смерти. Это был день, когда он впервые столкнулся с Кан Сахи. Вскоре после той суматохи Кан Сахи, даже не успев как следует привести в порядок разбитое лицо, был вызван к отцу, Кан Ильджуну. Тем временем Муджина, уволочённого в кладовую, по приказу Кан Ильджуна подвесили к потолку, чтобы сделать его послушным.

Плеск-!

— !

Муджин уже не знал, сколько раз его обливали ледяной водой, заставляя очнуться. Его тело, от природы крепкое, не легко сдавалось. И это делало его страдания ещё более жестокими.

Удар, хлёст!

Как только он приходил в себя, на его обмякшее тело обрушивались безжалостные удары. На его обнажённом теле не осталось живого места. Кожа была разорвана и залита кровью, так что её цвета почти не было видно, и можно было подумать, что он раздет. Ещё мгновение назад Муджин изо всех сил сжимал верёвку на запястьях, но теперь силы покинули его, и, хотя его плечи и запястья, казалось, вот-вот оторвутся, он не мог удержать верёвку. Поэтому при каждом ударе его тело безвольно раскачивалось.

Слуги были в замешательстве — приказ хозяина не отменяли. Если парень умрёт от побоев, то зачем тогда хозяин так старался спасти его? Но хозяин ясно сказал: не прекращать избиения, пока он не смирится. Слуги не знали, что делать: убивать его было нельзя, но и останавливаться они не могли. К тому же вид мальчика, превращающегося в кровавое месиво, вызывал жалость, и удары становились всё слабее. В конце концов, слуги, не сумев сломить его упрямство, прекратили.

— Эй, парень. Просто скажи, что ты ошибся,

и мы передадим это хозяину.

— Да, мы не хотим убивать тебя, ты же ещё ребёнок.

С выражением отвращения на лицах они начали уговаривать его. Но Муджин молчал. Один из слуг заглянул под его опущенную голову, чтобы проверить, не потерял ли тот сознание, и нахмурился. Его пустой взгляд, устремлённый в землю, холодно блестел. Слуга, увидев его лицо, покачал головой. Затем они переглянулись и вышли.

Оставшись один в тихой кладовой, Муджин, висевший на скрипучих верёвках, закрыл глаза. Боль от того, что плечи, казалось, вырывались из суставов, постепенно переставала ощущаться.

«Я могу умереть».

Насмешки Кан Сахи всё звучали в ушах, задавая ему вопрос:

«Ты, видно, благодарен, что выжил и стал рабом, увидев, как твои родители погибли у тебя на глазах».

Так ли это? Было ли это так? Когда Кан Ильджун сказал, что возьмёт его рабом, что он чувствовал? Действительно ли он испытал облегчение от того, что жив? Думал ли он, что, даже будучи рабом, он сможет сохранить жизнь, и это уже счастье? Или, цепляясь за нелепый повод, что, пока жив, можно что-то замыслить на будущее, он пытался найти оправдание, чтобы жить? Поэтому его нынешнее положение, когда он умирает, кажется ему ещё более нелепым? Возможно, он хотел бы убедить себя, что, повторяя «хорошо, что могу умереть», он на самом деле никогда не хотел жить? С лица Муджина начали падать не капли крови, а прозрачные капли. Но даже эта прозрачность вскоре смешивалась с кровью и становилась красной.

Стук, скрип-

При звуке осторожно открывающейся двери Муджин снова открыл глаза. Судя по осторожным шагам, вошёл один человек, и от него пахло вином.

— Хорош.

Кан Сахи. Это был его голос. Он, видимо, выслушал от отца что-то неприятное, потому что вошёл, сильно пьяный и раздражённый. Он приблизил своё лицо к лицу Муджина и заговорил:

— Хочешь умереть из-за моих слов?

От резкого запаха вина Муджин почувствовал жажду и открыл пересохшие губы:

— Оказывается, наш добрый господин умеет пить вино.

Муджин был удивлён собственным голосом. После нескольких дней без глотка воды и сдерживания криков голос звучал глухо и тяжело. Кан Сахи усмехнулся:

— Что? Тоже хочешь? Это дорогое вино. Ты не просто слишком молод, чтобы пить его — ты раб, так что тебе никогда не попробовать такого.

Только ли дорогое вино ему не суждено? Муджин, не желавший ничего, кроме смерти, не ответил ему. Но Кан Сахи вдруг стал серьёзным и поспешно сказал:

— Тш-ш! Не говори никому, что я приходил.

Он быстро спрятался за стогом соломы. В тот же миг снова кто-то вошёл. На этот раз тоже один человек, но шаги его были не осторожными.

— Бесполезный раб, который не может работать, не нужен.

Голос Кан Ильджуна. Муджин поднял голову и посмотрел на него.

— С этим телом я буду только даром есть хлеб ещё какое-то время.

— Тогда просто убей меня.

— Я сохраню тебе жизнь.

— Я не буду жить рабом! Я никогда не сделаю того, что ты говоришь!

— Как хочешь.

— Что?

— Сопротивляйся изо всех сил, до последнего вздоха. Тогда я буду и дальше управлять тобой, как ненавистным отпетым негодяем.

Муджин, тяжело дыша, ответил агрессивным тоном:

— Ха-а… Тебе нравится забивать людей до смерти? Или ты хочешь увидеть моё унижение?

— Пусть все узнают, что я взял тебя не из жалости. Продолжай вести себя так же.

— А-а, боишься, что тебя заподозрят? Что тот, кто однажды предал, может предать снова — много таких, кто так смотрит? Поэтому ты и привёл меня сюда? Чтобы показать всем, как ты безжалостно меня топчешь?

— Ты прав.

Муджин был охвачен безумным гневом и чувством беспомощности. Одно лишь осознание того, что его последнее отчаяние и мучительная смерть будут использованы для подтверждения невиновности Кан Ильджуна, приводило его в ярость. Пламя гнева, поднявшееся в груди, казалось, сжигало его голову, а связанное тело не позволяло даже пошевелиться — он был в отчаянии.

— А-а-а-а-а-а-а-а! Убей! Убей меня! А-а-а-а-а-а-а-а!

Всё, что мог сделать Муджин перед Кан Ильджуном, — это кричать, как дикий зверь, сдерживая слёзы.