Это было не очень хорошее воспоминание. В тот день взгляд и тон Со Муджина, полные презрения, долго всплывали в памяти, и она старалась не думать об этом. И потому совершенно забыла. Забыла, что служанка перед ней — та самая, что когда-то умоляла её о помощи. Вернее, тогда для неё та служанка была не стоит того, чтобы её запоминать. Ведь помолвку разрушил не она, а Чжэсон — так она считала.
— Теперь, кажется, узнаёшь?
— ……
— Знаешь, что в тот день из-за тебя наш оппа, вернее, наш верховный полководец, чуть не умер?
Если точно — Чу Сонгын хотел его убить. Чу Сонгын и Чо Мирён не могли простить Со Муджина, избившего их сына. К тому же Со Муджин, питавший к ним глубокую обиду, был для них всегда обузой и причиной беспокойства. Чу Сонгын хотел использовать этот случай, чтобы предать дело огласке и добиться казни Со Муджина. Но если бы он стал наказывать раба за то, что тот ударил знатного гостя, то могли бы всплыть и мерзкие поступки Чу Чжэсона, и он колебался. Зачем же было портить репутацию семьи, с которой они собирались породниться, разглашая, что их сын-негодяй приставал к рабу во время смотрины? Ведь он хотел породниться с Кан Ильджуном ради славы, а не ради дурной молвы.
Как раз когда он почти сдался, подвернулся хороший предлог. Чжэсон донёс, что Со Муджин оскорбил Мохву. Чу Сонгын заявил, что накажет его за это. Однако Кан Ильджун оказался быстрее. Он уже сурово наказал Со Муджина — избил до полусмерти. Мохва тоже слышала об этом. Она слышала, как Чу Сонгын, не сумев убить Со Муджина, скрежетал зубами в бессильной злобе.
— Откуда мне знать.
Шлёп-
— !
Щёку Мохвы обожгло. Голова повернулась. Только спустя мгновение она поняла, что это ощущение — пощёчина. Это было непривычно, больно и унизительно.
— Что? Тебе всё равно, что человек, желавший умереть, чуть не умер? А ты сама сейчас как? Хочешь умереть?
— ……
— Нет. Ты пока не знаешь. Всё ведь только начинается. С чего бы тебе уже хотеть умереть? Правда ведь?
Другие служанки поддержали её слова.
— Чару-онни. Что нам поручить этой барышне в первую очередь?
— Господин велел нам хорошо её обучить. Если она напортачит, нам же достанется. Начнём с простого.
— М-м… Ну не знаю?
Служанка по имени Чару на мгновение задумалась. Мохва же была в полубессознательном состоянии от этой невероятной ситуации.
«Что же будет со мной дальше?»
Вступив в рабскую жизнь, Мохва не могла оставаться безучастной перед лицом этой страшной реальности.
«Со Муджин взял меня в рабы из-за своей обиды? Чтобы я тоже ощутила то, что он ощущал?»
Хлопья снега, валившего стеной, прилипали к её мокрому телу. Мохве хотелось замёрзнуть насмерть.
Со Муджин был сильно пьян. Вместе с Кан Сахи, помощником военачальника Кён Интхэ и другими сослуживцами он до недавнего времени шумно пировал в этом доме. Он смеялся громче всех и говорил бойко, но на самом деле ему было не до веселья. Сейчас все разошлись, но Со Муджин прогнал служанок, пришедших убирать посуду, и в одиночку допивал остатки вина.
Неприятный жар разгорался от холодного вина всё сильнее. Расстегнув верхнюю одежду, словно безумец, он лил вино в горло, но внутри было так горячо, что даже глаза покраснели. Он достиг того, чего хотел. Он низверг клан Чу — значит, месть свершилась. Но на душе было неспокойно — возможно, потому, что он ещё не убил главного врага Чу Сонгына. Нет, он пытался думать так, но это было не так. Поймать и убить Чу Сонгына — вопрос времени. Его достоинство было восстановлено, мятежники понесли наказание. Исполнив заветное желание, не стоило чувствовать тошноту от того, что он не разорвал на части какого-то Чу Сонгына.
Весь этот день он словно вернулся в тот день десять лет назад, когда стал рабом. Он стоял в том мгновении, когда кипящая ненависть, бесконечное отчаяние, боль, будто тело разрывали на части, и унижение, будто его раздели догола, окутывали его. Он пытался вырваться из этих густых, оседающих воспоминаний с помощью фальшивого смеха. Со Муджин пил всё больше. Он был охвачен воспоминаниями о том дне, когда его мучила жажда, и сколько бы он ни пил, жажда не утихала. Водоворот воспоминаний и чувств, которые он никогда не забывал, не был похож на пустоту после мести.
«Пустота? Кто это сказал такую чушь?»
Какой-то мудрец говорил: месть лишь пуста. Мол, убитые не воскреснут. Со Муджин, совершивший месть, не соглашался с этим. Это была не пустота, а злость. Как бы он ни старался, кошмарные воспоминания не исчезали, и, если не повернуть время вспять, семья не воскреснет. И он не знал, что делать с этой злостью. Боль того дня, разорвавшего его грудь, сегодня была особенно острой. Даже если бы он поймал Чу Сонгына и разорвал его на куски, это чувство не утихло бы.
«И она, наверное, чувствует то же, что и я?»
Вдруг его мысли обратились к дочке Чу Сонгына — как там она. Жертва, которая могла бы хоть немного облегчить это грязное чувство. Он взял эту женщину под предлогом поимки Чу Сонгына, но дело было не только в этом. Просто при взгляде на неё он вспоминал себя десять лет назад, сидящего на том же месте. Но её невозмутимость, такая непохожая на него, осквернила его душу. Почему она не страдает так же отчаянно, как он? Если бы она хоть умоляла, хоть отбивалась, прося смерти, может быть, ему стало бы легче. А она, даже когда её семья погибала ужасной смертью, сидела с безучастным лицом, словно её это не касалось, словно она была куклой, — это выводило его из себя.
Сломать кукле шею — просто, но этого недостаточно, чтобы унять гнев. Он хотел медленно ломать её, пока она не превратится в жалкое зрелище, и тогда швырнуть её перед отцом — по крайней мере, один из них будет хорош. Насколько же это мелочная мысль. Он знал это, но ему было всё равно. Он станет мелочным, подлым и жестоким. Если даже так можно получить хоть какое-то удовольствие в этой адской жизни. Если можно хоть немного отомстить за десять лет унижения.
Вино кончилось. Со Муджин просто бросил пустую бутылку, не глядя куда.
Звяк.
Бутылка, упав со стола, разбилась вдребезги. Всё тело горело, как в огне, и пересохло в горле. Ногтями исцарапав шею, он шатаясь поднялся.
Стук.
В распахнувшуюся дверь ворвалась метель. Поздняя ночь, когда рассвет уже близок, — снаружи не было слышно ничего, кроме воющего ветра, похожего на плач призраков. Он вышел наружу почти раздетый, босиком, шлёпая по снегу. На снегу чётко отпечатывались следы. Даже когда ноги покраснели, а ледяной ветер хлестал по израненной груди, внутри всё горело.
«Воды…»
Губы, казалось, горели, горло пересохло, и ноги сами направились к колодцу. От шатающейся походки и кружащегося снега перед глазами всё плыло. В туманном пейзаже он заметил что-то беловатое, двигающееся независимо от ветра.
«Человек?»
Фигура, бродившая у колодца, была человеком.
Мохву, которую насильно вымыли у колодца, переодели в грубую, жёсткую одежду серого цвета, которую дали служанки. Чем было набито это одеяние, она не знала, но оно было толстым и тяжёлым, однако совсем не грело. Служанки заперли Мохву в каморке. Сказали, чтобы она поспала, пока её не позовут, — с такой «добротой». Каморка была не лучше, чем на улице — только ветер не дул, а из средств согреться была лишь циновка, служившая одеялом. И без того холодно, а согреть промёрзшее до костей тело после ледяной воды было невозможно. Мохва, скрючившись в тёмном углу, укутавшись в одеяло, сидела с отсутствующим взглядом, дрожа. День пролетел в смятении, был долгим и утомительным, но сон не шёл.
«Холодно».
Было холодно и страшно. Сейчас было страшнее, чем в тюрьме. Раньше ей было всё равно, что о ней думают люди. Но сегодня она впервые встретилась со взглядами, направленными на неё. Взгляды, полные ненависти и презрения, бесчисленное множество раз пронзали её. Это было пронзительнее и больнее, чем зимний ветер.
«Страшно».
На краю отчаяния снова нахлынула обида. Быть рабыней казалось гораздо большим наказанием, чем она думала. Ей хотелось сбежать.
«Надо уйти!»
В полубессознательном состоянии, не думая о последствиях, она подползла к двери и изо всех сил толкнула её.
Стук, стук.
Дверь была заперта снаружи — сколько ни толкай, она не открывалась. Мохва, словно обезумевшая, продолжала толкать и дёргать дверь. И в этот момент:
Хлоп, скрип-
— !
Мохва вывалилась наружу через внезапно распахнувшуюся дверь.
Ву-у-у-у-у-у-у—
Холодный ветер яростно завывал, и послышался голос служанки, более пронизывающий, чем этот ветер:
— Ты чего? Неужели собиралась сбежать?
От голоса Чару, ударившего в уши, Мохва, шатаясь, поднялась.
— Не спалось.
Если бы её поймали на попытке побега, случилось бы нечто ужасное — это было ясно. Чару усмехнулась на её отговорку и сказала:
— Тем лучше, пошли со мной.
Мохва, не понимая, куда и зачем, последовала за Чару.
Ву-у-у-у-у-у—
За ночь ветер на улице стал ещё холоднее, и Мохва поняла, насколько тёплой была та каморка.