Контент удален!

Даже в этой леденящей душу атмосфере обострённые нервы не пропускали ни единого его слова.

«Надо придумать».

Способ развлечь его. Придумать самой, какое наказание она должна понести за то, что осмелилась перечить ему, — в этом было что-то унизительное. Но она поняла, что это был шанс, который он дал ей, и его последняя милость. Если она упустит этот шанс, он точно взберется на неё, как зверь. В его глазах, уже помутневших от безумия, сверкала похоть.

И в этот момент:

Стук.

— !

От внезапно распахнувшейся двери они оба обернулись.

— Ах!

Слуга, принёсший подогретую воду, тоже вздрогнул при виде их и замер. Но Мохва заметила кувшин с горячей водой, от которого поднимался пар. Слуга второпях принёс кипяток, чтобы вода не остыла. Мохва, не раздумывая, выхватила у него кувшин.

— А?

Слуга, не понимавший, что происходит, растерянно смотрел на свои пустые руки. Никто не успел остановить её.

Плеск-

— А-а-х!

Мохва вылила кипяток на себя. Перепуганный слуга, взмахнув руками, хотел было подойти к Мохве, которая корчилась от боли, но остановился. Причина была в Со Муджине, который, надменно усмехаясь, стоял и смотрел на них. Что бы ни произошло между ними, слуга понял, что не должен вмешиваться, и тихо вышел.

Мохва, зажмурившись и закусив губу, ждала, пока боль утихнет. Кипяток оказался горячее, чем она думала, и после того как жар спал, жгучая боль ещё долго не отпускала её. Шея, грудь, плечи и руки, ошпаренные кипятком, нестерпимо болели. Кожа, до этого ледяная, быстро покраснела и начала опухать. Муджин тоже видел, как её затылок покраснел. На бледной коже ярко проступали уродливые красные волдыри.

Мохва опустилась на колени, надеясь, что он, увидев её обожжённое тело, потеряет к ней интерес.

— Если этого недостаточно — можете меня высечь. Я повредила тело хозяина — накажите тело рабыни. Накажите меня сурово, чтобы такого больше не повторилось. Моя мать так и поступала.

Мохва никогда не наказывала рабов. Но в доме почти каждый день слышались крики и плач рабов, которых секли. Говоря это, она также возражала ему: разве нет других способов наказать раба, кроме того, что он предлагал?

—… !

Муджин внезапно схватил её за волосы и заставил поднять голову. Мохва оказалась вынуждена смотреть ему в глаза в унизительной позе.

— Я думал, ты умна, но ты уже забыла, что я только что сказал?

— ?

— Я говорил, что у меня крепкий желудок. Даже если твоя кожа слезет — мне всё равно, если я не прикасался к твоей плоти.

Это были настолько грязные и похотливые слова, что Мохва не могла в них поверить. Но хуже всего было осознание того, что всё ещё не закончилось. Она, с трудом сложив руки на коленях, глядя прямо в его безумные глаза, открыла рот:

— Я знаю. Знаю, что вы, если захотите, можете опозорить меня. И знаю, что даже если я избегу этого сегодня, мне не удастся избегать этого вечно, пока я жива. Но вы, генерал, тоже должны быть готовы.

— Готов?

— Если я по-настоящему решу умереть, вы не сможете меня остановить. Попробуйте. Мне больше нечего терять.

На лице Муджина появилась широкая улыбка.

— Твоё оружие в том, что тебе нечего терять. Тогда что насчёт этого? Если у тебя появится другой шанс, мне интересно, сможешь ли ты всё ещё беречь это жалкое тело.

— Вам не нужно интересоваться. Я…

Муджин перебил её:

— В любое время. Передумаешь — приходи. Я изменю твой статус и выпущу тебя из этого дома. Но только после того, как твоего отца поймают и убьют.

— …!

Глаза Мохвы дрогнули.

— Мне интересно, сможет ли благородная барышня продать своё тело врагу, убившему её отца, и выжить.

Мохве стало стыдно за то, что она, хоть и на мгновение, поддалась его словам. Её унижало, что она позволила ему, насмехающемуся над ней, манипулировать собой. Но она не могла не задуматься.

«Если бы я могла выбраться из этого дома…»

Может быть, тогда у неё появится шанс найти своего настоящего отца и начать новую жизнь.

Муджин смотрел на задумчивое лицо Мохвы. Было забавно видеть, как желание жить проступает на лице женщины, которая ещё недавно хотела умереть и держалась за свою гордость. «И не моргнула глазом, когда умер её брат». Эгоистичная и жестокая женщина, думающая только о себе. Похоть, на мгновение вспыхнувшая в глазах Муджина, остыла и погасла.

Мохва, облившаяся кипятком, всю ночь не могла сомкнуть глаз из-за боли. Но болела не столько кожа, сколько душа.

«Если у тебя появится другой шанс, мне интересно, сможешь ли ты всё ещё беречь это жалкое тело».

Жалкое тело. Тело, которое станет ещё более уродливым. Тяжёлая рабская жизнь сделает его грубым, и оно будет стареть. Тогда, даже если она будет цепляться за ноги Муджина и умолять его о близости, он, возможно, будет смотреть на неё как на букашку. Если её тело всё ещё может пробудить в нём желание, не будет ли разумным не щадить это жалкое тело и найти способ выжить? Его предложение — освободить её от постоянных страданий — звучало сладко. Но затем она возненавидела себя за то, что снова поддалась его предложению. Мохва так и не уснула.

Ночь, отпущенная рабам, была коротка. Даже с ожогами, без какого-либо лечения, она должна была выйти на работу. Мохва не показывала боли, но Чару, увидев её обожжённые руки, нахмурилась и рассердилась:

— Ты и так не умеешь работать и только зря ешь, а теперь ещё и покалечилась? Ты специально это сделала, чтобы не стирать!

Хотя она и ругалась, Чару знала, что не права, и её лицо покраснело. Но Мохва подумала, что она покраснела от гнева.

— Прости. Кости целы, так что я как-нибудь справлюсь.

— Что ты сама сделаешь! Чем ты будешь стирать такими руками! Чтобы волдыри лопнули и бельё запачкалось кровью и гноем? Нет, зачем ты вообще облилась кипятком! Если ты виновата, надо было падать ниц и молить о пощаде! Что ты такого сделала, что наш генерал так разозлился!

Слухи о прошлой ночи уже разнеслись по всему дому, и Чару знала, как Мохва получила ожоги. Но ей было любопытно, что же та сделала не так. Нет, она подозревала. То, что Мохва была там, значило, что она прислуживала генералу во время купания. Если так, то это должна была делать она, Чару. Ей казалось подозрительным, что Мохва не разбудила её — может быть, у неё были другие намерения. Мохва была так красива, что даже когда носила рабскую одежду, она не казалась Чару такой же рабыней, как она сама.

Чару считала Муджина недосягаемым деревом. Она любила и восхищалась им, но думала, что не смеет даже мечтать о любви к нему. Однако Мохва, если бы захотела, могла бы вскружить ему голову. Даже будучи дочерью его врага. Поэтому она представляла, что, возможно, Муджин хотел прикоснуться к Мохве прошлой ночью, и всё пошло не так.

— Я боялась, что если совершу ошибку, меня накажут ещё сильнее. Ты же знаешь, я всё делаю впервые, и мне всё непривычно.

— Вот именно! Зачем ты вызываешься делать то, чего не знаешь! Если бы ты разбудила меня, ничего бы этого не случилось!

Мохва не хотела говорить о прошлой ночи и только кивнула в знак согласия.

— Ты права. Впредь я буду советоваться с тобой. Так вот, кстати…

Мохва, осунувшаяся за одну ночь, мрачно колебалась. Чару, сама того не желая, пожалела её и вдруг рявкнула:

— Что! Говори быстрее! У меня дел по горло!

— Я… как ты и сказала, мне трудно будет стирать какое-то время, и мыть посуду тоже не получится, так что я хотела бы научиться чему-то другому…

— Чему, например?

— Убирать хлев или конюшню…

— Конюшню? Ты хочешь убирать навоз?

— Ага. Что-то в этом роде. Я попробую.

Мохва знала, что это грязная и вонючая работа. Конюшня в доме выглядела чистой, но даже просто приближаясь к ней, чувствовался запах. Хотя у неё не было опыта, она понимала, что чистота держится только благодаря тому, что кто-то убирает навоз и моет лошадей. Однако Мохва попросила об этом не случайно — по крайней мере, там она вряд ли столкнётся с Муджином. Она больше не хотела встречать его похотливый скользящий взгляд. Кроме того, в конюшне есть лошади. Если представится возможность, она сможет оседлать лошадь и сбежать.