Глава 4. Зима по своей природе холодна
Мохву потащили к колодцу на заднем дворе. Служанки начали силой срывать с неё одежду, запачканную и испачканную кровью. Задний двор хотя и был женской территорией, но всё же это было открытое пространство.
— Не надо! Отпустите!
Потрясённая Мохва, сопротивляясь изо всех сил, закричала.
— М-м-м!
Но тут же её рот закрыла чья-то рука, и она не могла даже издать звука. Мохва, несколько дней просидевшая в тюрьме без еды и воды, не могла противостоять грубым рукам служанок своими обессиленными попытками сопротивления. Вскоре Мохва осталась обнажённой, кожей ощущая ледяной ветер, режущий тело, и, съёжившись, дрожала крупной дрожью. Шок и холод выбили её из себя. В мутной голове лишь эхом отдавались слова Со Муджина: «Научите её как следует».
— Ну как, каково это?
Одна из служанок встретилась взглядом с её потрясёнными глазами и спросила. Мохва ничего не ответила, и служанка присела перед ней на корточки.
— Отныне ты будешь носить только ту одежду, которую даст хозяин, и есть только то, что он даст. У тебя нет ничего своего. Даже это тело — не твоё.
Пальцы служанки ткнули в грудь Мохвы, которую та прикрывала руками. Ощутив это унижение кожей, Мохва наконец осознала жестокость реальности.
— Так что впредь не ходи в таком грязном виде.
Плеск-
— Ху-у-у!
Внезапно на обнажённое тело Мохвы обрушилась ледяная вода. Даже снежинки, укрывавшие кожу, смыло водой. После того как на неё вылили ледяную воду, стыд показался роскошью.
— Ха, ха-а…!
Холод, от которого захватывало дыхание. От такого холода все сложные мысли и чувства в голове разом замёрзли. Тело само собой сотрясалось, и снова ледяная вода ударила по телу.
Плеск-
— Х-х-х! Кашель. Ха-а, ха-а-!
Каждый раз, когда на неё выливали ледяную воду, Мохва задыхалась от боли, которая была хуже холода. Служанки, глядя на это, не жалели её, а хихикали и насмехались.
— Благородной барышне, наверное, никогда не приходилось мыться самой, вот мы и помогаем. Впредь будешь мыться сама. Поняла?
Когда служанка снова занесла воду, Мохва из последних сил открыла рот:
— Кашель! Ха-а… Зачем, зачем так-то…?
Она ведь не сопротивлялась тому, чтобы стать рабыней. Она тихо сидела, и не было нужды обращаться с ней так жестоко. Мохва была озадачена их издевательствами.
— Зачем так? Сама постановка вопроса — проблема. Послушай, барышня. Не думай. Не задавай вопросов. Просто умоляй. Вот что такое рабыня. А спрашивать «зачем» — это удел барышни.
Служанки снова захихикали. Мохва вдруг вспомнила служанку, которую когда-то избивала мачеха без всякой причины. Та служанка тогда только плакала и умоляла. Хотя не сделала ничего плохого, она просила прощения и умоляла сохранить ей жизнь.
Плеск-
— Х-х-х!
Она только что поняла, что и ей нужно делать так же, но даже в этом холоде и боли её рот не открывался.
— Думали, до чего же великолепна драгоценная кукла из рода Чу, а раздень — ничуть не лучше других.
— Чем же не лучше? Кожа-то — белый нефрит. Говорили, Чу Сонгын берег её как сокровище, чтобы выдать за хорошую партию, а теперь в один миг — вот так. Не успели даже использовать тело — жалко, что ли?
В голосе служанки, говорившей это, звенел густой смех.
— Жалко? Да кто на свете станет жалеть дочку Чу Сонгына? Все только и хотят разорвать её на части.
Услышав это, Мохва наконец поняла. С ней обращались так не потому, что она рабыня, а благодаря отцу, совершившему всевозможные злодеяния.
— Слышала? Запомни хотя бы то, что в этом доме никто тебя не пожалеет. Тогда быстрее привыкнешь.
Слушая злобные предупреждения служанок, Мохва вспомнила полный убийственной злобы взгляд Со Муджина, которым он смотрел на неё. По спине пробежал холодок — и вовсе не от холода. Взгляды служанок, полные презрения и насмешки, и сверкающий ненавистью и обидой взгляд Со Муджина сжимали её в кольцо.
Но не все вопросы были разрешены.
— Вы же сами рабыни. Зачем заходить так далеко?
Она ожидала, что рабыни, оказавшиеся в одном положении, будут проявлять враждебность, но травить вот так, с порога, было слишком жестоко. Тогда служанка, сидевшая на корточках прямо перед ней, приблизила своё лицо.
— Не помнишь меня?
— ?
— Вот это действительно жестоко. Даже не узнаёшь. Обидно. Как ты так можешь?
— Разве я должна тебя знать?
— Должна. Ведь из-за меня твоя помолвка расстроилась. Хотя бы это стоит запомнить.
— Что?
Мохва переварила слова служанки и вспомнила день, когда помолвка была расторгнута. Это было через пять лет после того, как первый принц Канбо добился успеха в перевороте. За те пять лет, если спрашивали, какой род был самым процветающим среди заслуженных сановников нынешней императорской власти, все в один голос называли род Чу.
Предавший своего начальника — верховного полководца Со Чонхака — и поднявший мятеж средний полководец Чу Сонгын захватил должность верховного полководца и единолично завладел его имуществом. Но и этого оказалось мало — Чу Сонгын, став кровавым глазом(«Кровавым глазом» (혈안이 되어) — дословно «стать кровавым глазом». Устойчивое выражение, означающее крайнюю одержимость, жадность, когда человек готов на всё ради достижения цели. Используется для описания алчности, граничащей с безумием) к накоплению богатств, не разбирая средств и методов, приумножал своё состояние. На добытое таким образом добро он привлекал людей, а за людьми естественно приходила и власть. Теперь Чу Сонгын жаждал поста великого полководца.
Мохве было девятнадцать лет. Чу Сонгын, как и решил пять лет назад, задумал использовать Мохву для торговли властью. Он решил заключить родство через брак с Кан Ильджуном — человеком, обладавшим тем, чего не хватало самому Чу Сонгыну. Сыну Кан Ильджуна, Кан Сахи, было уже двадцать четыре. Оба достигли брачного возраста, и, будучи прекрасной парой, они хорошо подходили друг другу — так говорили. Но люди смотрели на это не как на желанное. Слишком очевидны были намерения Чу Сонгына — воспользоваться славой Кан Ильджуна, чтобы урвать ещё больше власти.
Пока Чу Сонгын копил богатства, Кан Ильджун смывал с себя пятно предателя. Даже в условиях жестокого правления нынешнего режима именно Кан Ильджун был единственным сановником, который направлял императора к тому, чтобы являть народу добродетель. Конечно, в одиночку он был не в силах остановить самоуправство других заслуженных сановников и чиновников, полагавшихся на их поддержку. Но народ хотя бы понял, что Кан Ильджун не предал наследного принца ради личной корысти. Раз он взял Со Муджина в рабы — значит, по доброте душевной и из-за мягкосердечия вынужден был так поступить, чтобы спасти семью.
Даже Мохва, безучастная ко всем мирским делам, могла уловить это настроение.
«Вот уж, предмет, который продают, а сватают за самого великого Кан Сахи — слишком большая честь».
В карете, направлявшейся к дому Кан Ильджуна, Мохва искренне так думала. Зимний полдень был довольно тёплым, если не считать ветра. В паланкине, направлявшемся к дому Кан Ильджуна, ехали супруги Чу, их сын Чу Чжэсон и Мохва. Жена Чу Сонгына, Чо Мирён, недовольно посмотрела на Мохву и начала её отчитывать:
— Я всегда говорю — улыбайся. То, что улыбка у тебя легкомысленная-распущенная — это одно, но если ты будешь сидеть с таким хмурым-надутым лицом, кто же тебя полюбит? От этого зависит твоё замужество, так что ты должна приложить все усилия, чтобы понравиться семье Кан. Поняла?
Чу Мохву называли куклой семьи Чу. Её красота была настолько совершенна, что для неё не жалели самых прекрасных эпитетов — говорили, она красива как кукла. Говорили, что мужчины, хоть раз видевшие её, страдали болезнью тоски по любимой, и многие хотели на неё взглянуть. Но она, словно настоящая кукла, сидела взаперти, и возможностей увидеть её было мало. Она не выходила из дома, если только Чу Сонгын не приказывал ей показаться, чтобы похвастаться дочерью.
— Да. Постараюсь.
Мохва коротко ответила безучастным лицом. Когда она слегка опустила глаза, длинные густые ресницы наполовину скрыли её драгоценные очи. Прямой и гладкий нос, безупречная нежная кожа и губы, словно нарисованные, были так прекрасны, что даже роскошные украшения на голове меркли рядом с ней. Мачеха Чо Мирён, глядя на Мохву, которая сегодня казалась особенно красивой, нахмурилась.
— Всё равно не лежит у меня к ней сердце. Отец нашёл для тебя такое хорошее место, а что это за отношение? Вместо благодарности — это твоё хмурое лицо! Что вечно у тебя не так?
Другой причиной, по которой Мохву называли куклой, было её особенное безучастное выражение лица. Бесподобная красота скрывала этот недостаток, и лицо, лишённое эмоций, не считалось изъяном. Но внутри её называли мрачной, недовольной всем. На самом деле Мохва считала, что «мрачная» — более точное слово.
Недовольство? У неё его не было. С какой стати ей быть недовольной? Её, в которой нет ни капли их крови, вырастили с такой заботой, и теперь собираются выгодно продать — должна ли она быть неблагодарной? Но это была благодарность куклы, а не дочери, поэтому улыбаться ей не хотелось