Небо переменилось, и прошло десять лет. Переменившееся небо было не таким ясным, как прежде, и жизнь народа окутали чёрные тучи. Первый принц Канбо, добившийся успеха в перевороте и ставший императором, был всего лишь марионеткой в руках заслуженных сановников. Народ проливал кровавые слёзы от жестоких поборов и притеснений чиновников, влача безнадёжное существование. Так однообразно и тревожно тянулись десять лет.
И вот однажды утром небо снова переменилось. Голова первого принца Канбо, правившего императором целых десять лет, была отрублена. Ибо наследный принц, рождённый императрицей и якобы умерший в юном возрасте от болезни, вернулся живым, храня указ покойного императора. И вернулся он из дома Тайного советника Кан Ильджуна — вместе с его сыном Кан Сахи и Со Муджином, сыном верховного полководца Со Чонхака, который стал рабом.
Когда выяснилось, что Кан Ильджун целых десять лет тайно растил войско, неся на себе бремя позора предателя Со Чонхака, народ был не просто потрясён — изумлён до глубины души. Сын Кан Ильджуна, Кан Сахи, жестоко мучил Со Муджина, ставшего рабом. Все знали, что Кан Сахи обращался с ним как со зверем. И то, что всё это было лишь притворством ради сегодняшнего дня, вызывало шок.
Пережив долгие годы жестоких испытаний, они смыли с себя позор и восстановили своё достоинство. И теперь те, кто когда-то звался заслуженными сановниками переворота, а на самом деле был шайкой мятежников, понесли наказание. Народ бросал камни в повозки с преступниками, въезжавшими во дворец, и ликовал.
На плацу Ыйгымбу, как и десять лет назад, тащили семью Чу — точно так же, как тогда тащили Со Муджина. Разница была лишь в том, что отец Со Муджина, Со Чонхак, уже мёртвым был доставлен сюда, и здесь его тело разорвали на части, тогда как Чу Сонгын сбежал живым. Бросив всех домочадцев, великий полководец Чу Сонгын бежал, спасая свою шкуру, и из-за этого оставшиеся не могли даже умереть спокойно.
Разгневанный наследный принц Чин Юбо связал домочадцев Чу Сонгына и его оставшихся подчинённых и подверг их пыткам. Формально это делалось для того, чтобы выведать, где скрывается Чу Сонгын, но на деле это было не более чем излиянием гнева. Его побег стал для оставшихся шоком и предательством, и никто не знал, куда он сбежал.
Мохве теперь было двадцать четыре года, она прекрасно выросла, но в глазах её не было жизни. Вместе с женой Чу Сонгына, Чо Мирён, она стояла на коленях и была вынуждена наблюдать всю эту адскую картину. Чо Мирён, глядя, как раздробляют конечности её сына Чжэсона, рыдала в голос, чуть не задыхаясь от крика, а затем солдаты топтали её. Мохва же не издала ни звука. Она думала, что если затаиться, можно избежать побоев, и лишь надеялась умереть достойно.
«Значит, я умру как дочь Чу Сонгына».
С тех пор как Мохва узнала, что в ней нет ни капли крови Чу, она была уверена, что когда-нибудь покинет этот дом. Она не хотела выходить замуж по воле фальшивых родителей и приумножать их богатство. Однако так и не сбежала. Если бы она решилась, возможно, смогла бы бежать. Но тело привыкло к жизни в кукольном доме семьи Чу — удобная постель, сытная еда, жизнь без нужды. Куда бежать, как жить — страх сковывал её. Она колебалась и дотянула до этого момента. До настоящего ада.
«А что, если я признаюсь, что я не родная дочь Чу Сонгына — может, тогда меня пощадят?»
Эта мысль мелькнула, но она тут же отбросила её — никто бы ей не поверил. И в этот момент:
— По-пощадите! Я, я, я не родной сын Чу Сонгына! Прошу, пощадите меня!
От крика Чжэсона мачеха, почти потерявшая сознание, резко подняла голову. На плацу воцарилась тишина. У всех были ошарашенные лица.
— Отец, бросивший семью ради собственного спасения, и сын, отрекающийся от отца — одного поля ягоды, — сказал наследный принц Чин Юбо, и вокруг раздался тихий смех.
— Нет! Это правда! Мама! Скажи им, мама! У-у-ух! Мама, спаси меня! Мама!
Отпетый негодяй, который, пользуясь отцовской властью, бесчинствовал, не ведая страха, теперь жалобно выл. Чо Мирён невыносимо было слышать отчаянные мольбы сына.
— Да! Это правда! Наш Чжэсон — дитя, рождённое от моей измены! Он не кровь Чу! Прошу, пощадите его!
Мать, признавшаяся в своей неверности, чтобы спасти сына. Вне зависимости от истинности её слов, материнская любовь выглядела искренней. Но в этом месте никого не тронула такая любовь.
В повисшей тишине наследный принц внезапно рассмеялся:
— Ха-ха-ха-ха-ха!
В его смехе не было ни капли сочувствия, и сердце матери и сына упало. Посмеявшись некоторое время, Чин Юбо вдруг оборвал смех и окликнул Со Муджина:
— Со Муджин. Что ты думаешь? По их словам, они не из рода Чу — может, их стоит помиловать?
Когда прозвучало имя Со Муджина, Мохва подняла голову.
Пять лет назад она встречала его, когда он был ещё рабом. Это было, когда она приезжала в их дом по поводу сватовства с Кан Сахи.
«Говорят, кукла, а носит довольно красивую маску. Если уж надела человеческую маску и притворяешься человеком — делай это как следует. И отец, и дочка — мерзкие твари».
Услышав такую брань от раба, она не могла вымолвить ни слова. Его за эти слова выпороли до полусмерти, но она тоже оставила его без внимания. Тогда он был для неё чужим человеком. Его обида и ненависть были направлены на семью Чу. Но она считала себя не такой, как они. Оказалось — нет. Сейчас она здесь, перед ним, на коленях вместе с семьёй Чу.
Мохва хорошо помнила жалкого раба Со Муджина пятилетней давности. Но сейчас он выглядел настолько иначе, что она усомнилась в своей памяти. В серебряных доспехах он выделялся среди всех. Статнее остальных, с холодным, но блистательным лицом. Даже прекрасная внешность Кан Сахи, стоящего рядом, не шла в сравнение с мужественной статью Со Муджина. Сняв одежды раба и вернув себе достоинство, Со Муджин выглядел так, будто наконец надел свою настоящую одежду.
«Каково это?»
Сколько же он точил свой меч ради этого дня за десять лет унизительной жизни? Интересно, каково ему сейчас, когда он наконец занёс этот меч по-настоящему. Мохве стало любопытно.
— !
Короткий миг — его взгляд скользнул по ней. Это длилось лишь мгновение, но Мохву пробрал озноб, и любопытство как рукой сняло.
«Он не специально смотрел на меня».
Холодный взгляд прошёлся по телу, словно ледяной ветер хлестнул её. Дурное предчувствие поползло от кончиков пальцев ног, поднимаясь по позвоночнику, и по спине пробежал холодок. Его сжатые губы дрогнули в ледяной усмешке, и рот открылся:
— Будь этот парень родным сыном Чу Сонгына или нет — всё, что он ел, носил и чем пользовался, он получил благодаря тени Чу Сонгына. Чу Чжэсон, пользуясь властью отца, подняв знамёна гордыни1 и бесчинствовал больше всех. Он понесёт наказание за свои преступления, и неважно, течёт ли в нём кровь Чу.
1 «기고만장하여» — «подняв знамёна гордыни», в корейской культуре этот оборот часто используется с осуждением — особенно для тех, кто «зазнался» благодаря чужим заслугам или случайной удаче.
От жестоких слов Со Муджина Чу Чжэсон и Чо Мирён завыли, раскаиваясь в грехах, и, словно обезумевшие, умоляли пощадить их. Но Мохва, услышав это, внезапно пришла в себя.
«Всё, чем я пользовалась... Да, верно. Он кормил и одевал меня. Уютная постель, от которой я не могла отказаться, тоже была куплена на деньги Чу Сонгына — награбленное добро».
Так Мохва смогла принять этот ад. Благодаря этому у неё не было чувства несправедливости. Она тоже была виновна — ведь не смогла отвергнуть нечестно нажитое добро и пользовалась им. Она виновна в том, что закрывала глаза на несправедливость, пережёвывала только свои несчастья и делала вид, что не замечает чужих страданий.
«А что, если бы я тогда не отвернулась от избиваемого Со Муджина и помогла ему?»
Изменялся бы тогда его взгляд, направленный на неё?
— Всех членов семьи Чу Сонгына обезглавить, а головы вывесить у городских ворот, чтобы бежавший Чу Сонгын увидел жестокую смерть своего рода.
— !
Несмотря на то, что она уже настроилась на смерть, слова Со Муджина, требующего казни, заставили её сердце дрогнуть.
Страшно.
Хочется жить.
Я не совершила ничего, за что стоило бы терять голову.
Ещё минуту назад она не чувствовала обиды, но теперь, когда страх охватил её, стало невыносимо горько. Никому на плацу не было дела до её обиды и страха. Все поддакивали, что Со Муджин прав, и тыкали пальцем, говоря, что она тоже достойна смерти.
Мохва, готовая сойти с ума от страха, уже ничего не слышала. Если уж умирать, то побыстрее, лишь бы вырваться из этого ада.
Сколько времени прошло?
— К-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-а-а-а-а-а-а-а-а-!
Мохва, застывшая в оцепенении, очнулась от душераздирающего крика, пронзившего воздух. Голова Чу Чжэсона покатилась прямо к её коленям. В ней не было ни капли жалости к младшему брату, с вытаращенными глазами и мерзким плачем, которому отрубили голову.
«Ты должен был умереть так давно».
Сколько же людей погибло от рук этого негодяя? Саму Мохву долгие годы тоже мучили издевательства Чжэсона.
В детстве это были просто глупые и ребяческие издевательства, но в какой-то день Чжэсон начал бросать на Мохву похотливые взгляды, приставать к ней или пытаться повалить её. Было ясно, что если бы он прожил дальше, то стал бы человеческим выродком, и его смерть ничуть не была жалкой. Однако, глядя на это, она чувствовала, что умереть точно так же, как такой мерзавец, — обидно.
Рядом Чо Мирён издавала звериный вопль и обнимала голову сына. Вскоре и у неё, как у сына, отлетела голова.
Мохва, наблюдая за смертью двоих, которых ненавидела, дрожала от страха.
Шлёп, шлёп.
Звук шагов по залитому кровью полу, приближающихся к ней, был леденящим. Она не смела поднять головы, и тут к шее прикоснулось что-то холодное и острое.
— !
Лезвие, с которого капали капли крови, заставило её поднять голову насильно. Взгляд Со Муджина, скрывавшего своё возбуждение, был пронизывающе холодным.
— Осталась только ты.
Одна короткая, ледяная фраза упала на неё словно удар молнии.