Со Муджин знал, что хочет услышать от него Кан Ильджун. Но он не хотел рассказывать об этом никому. Он сам был в смятении — то ли он напился, то ли действительно хотел её убить в тот день, — и не хотел даже думать об этом.
— Даже без служанок есть кому постирать мою одежду. Я могу и сам.
— Ты больше не раб.
Кан Ильджун посерьёзнел.
— Не беспокойтесь. Я не собираюсь при всех жалобно полоскать бельё.
Кан Сахи, видя, что Муджин, прекрасно понимая беспокойство отца, всё равно говорит колючие слова, чувствовал, как у него чешутся руки. Когда он был рабом, можно было хотя бы поколотить его. Но привычка говорить то, за что получал по шее, осталась у него и после того, как он стал верховным полководцем. Кан Сахи стиснул зубы и выдавил улыбку.
— Ладно, ладно. Стирай сам или вели солдатам — делай что хочешь, но при людях веди себя прилично, хорошо? И перестань валяться где попало.
Тогда и Кан Ильджун смягчил тон:
— Скоро церемония восшествия императора на престол. Время чувствительное, так что не давай повода для сплетен.
Только тогда Муджин перестал огрызаться.
— Пришлите мне служанку обратно. Одной будет достаточно. Хорошо бы, чтобы она была умной и держала язык за зубами.
— ……
Вот почему же он тогда выгнал служанок? Кан Ильджун сгорал от желания переспросить, но сдержался и сказал:
— Я скажу жене. Ступай, занимайся своими делами.
Когда Муджин почтительно поклонился и вышел, Кан Сахи тоже вышел следом.
— Со Муджин. У меня есть вопрос.
Муджин быстро зашагал, показывая, что ему надоело, и ответил:
— У великого полководца нет других дел?
— Мои дела — это всегда сначала Со Муджин. Например, почему это Со Муджин, у которого всё в жизни наладилось, вдруг сидит в запое? Вот что меня интересует.
— Я же говорил: пировал.
— С кем?
— Тебе-то что?
— Как это может быть, чтобы на твоём пиру не было меня?
— А почему я должен тебя звать? Твой благородный отец смотрит волком, а ты хочешь, чтобы я каждый вечер устраивал пьянки и звал тебя? Чтобы потом выслушивать нотации?
— Ладно. Так с кем же ты пил? Я что-то не видел никого, кто хвастался бы, что пил с тобой. Вокруг тебя полно тех, кто хочет примазаться, и они непременно раззвонили бы, что пили с самим Со Муджином. Почему я ничего не слышал?
На настойчивые расспросы Кан Сахи Муджин продолжал отвечать небрежно:
— Наверное, у великого полководца плохо с общением.
— …У меня? Это у тебя-то плохо? Ты что, пил в одиночестве? Слышал, ты выгнал всех служанок, даже не ел толком, а только пил?
— Если знаешь, зачем спрашиваешь? Ты что, заслал ко мне шпиона?
— Если бы я беспокоился об этом, то зачем бы я просил прислать служанку? И вообще, ты выгнал служанок из-за того, что они не смогли как следует присматривать за рабыней? Что у тебя в голове? Ты что, чувствуешь к этой женщине что-то вроде родственной души, потому что вы оба страдали?
Шаги Муджина внезапно остановились. И он одарил Кан Сахи взглядом, полным презрения.
— Нет, правда? Если разобраться, ты, может, и был в тяжёлом положении физически, но ты был под нашей защитой. А она — нет. Она дочь Чу Сонгына. Того самого Чу Сонгына, который растоптал твой род.
— Думаешь, я этого не знаю?
— Я просто беспокоюсь. Она ведь не просто красавица. Не дай себя одурачить, если она будет смотреть на тебя жалобными глазами.
— Похоже, это великий полководец запал на лицо. Когда-то у вас даже была помолвка, может, снова захотели? Если жалко — забирайте.
— Да когда это было!
— Если бы я знал, что великий полководец так интересуется этой женщиной из рода Чу, я бы не стал забирать её первым. Прошу прощения. Она вам так приглянулась?
— Я тебя сейчас за оскорбление старшего по званию….!
Кан Сахи долго ворчал, что Муджин был лучше, когда был рабом. Когда этот голос ему надоел, Муджин сказал:
— Чу Мохва должна оставаться в живых хотя бы до тех пор, пока мы не поймаем Чу Сонгына. А эти служанки загнали Мохву к колодцу и даже не следили за ней. Зачем мне держать при себе дураков, которые буквально толкнули её на смерть?
— Тогда так и сказал бы. Отец бы не волновался.
— Не понимаю, о чём беспокоиться. Гораздо страннее так долго объяснять такие пустяки.
— Ты случайно оказался у колодца именно в тот час и именно там, где была Чу Мохва? Я подумал, может, служанки что-то видели, и ты их выгнал. Всё-таки ты выгнал их из-за одной ошибки.
Муджин решил развеять подозрения проницательного отца и сына Кан:
— Служанки ничего не видели. Просто я вспомнил, что пережил сам, будучи рабом, и решил, что они не справятся с Мохвой.
— Не видели? Значит, ты всё-таки что-то сделал?
— Я столкнул её.
Муджин сдался под натиском Кан Сахи.
— Ч-что? Столкнул Мохву в колодец? Зачем!
— Хотел показать, что умереть не так просто.
— Ч-что показать?
— Она ведь не в таком положении, как я. У неё нет причин жить.
— ……
Почему-то последние слова Муджина показались Сахи зловеще мрачными. Казалось, он говорит о себе самом. Что у него тоже нет причин жить. Что он не лучше её. Сахи догадывался, что без цели мести Муджин, наверное, умер бы. И теперь, когда всё достигнуто, его настроение не может быть просто хорошим. Но он боялся предлагать неуместное утешение.
— Великий полководец. Я чувствую себя неважно, так что сегодня уйду пораньше. Надо бы привести себя в порядок.
Кан Сахи не стал его удерживать.
Со Муджин передал оставшиеся дела своему помощнику Кён Интхэ и вернулся домой. Когда слуги приготовили горячую воду для купания, он без колебаний разделся прямо перед ними. Слуги вздрогнули, увидев шрамы на его теле, и отвели взгляды. Тело молодого полководца, подтянутое и крепкое, как у коня, вызывало восхищение даже у мужчин. Но уродливые шрамы, не сочетавшиеся с этим прекрасным телом, было неловко видеть. Это были следы побоев — рваные раны, которые, накладываясь друг на друга, изменили цвет кожи. Слугам оставалось лишь делать вид, что они не замечают этих увечий, похожих на клеймо раба.
Десять лет рабства сильно изменили Со Муджина. Жизнерадостный и смелый юноша стал язвительным и неопрятным. Ему было всё равно, если одежда становилась грязной, если он не мылся несколько дней. Он понимал, о чём беспокоится семья Кан, и не то чтобы не понимал их упрёков. Но у него не было желания что-то менять. Желания идти вперёд, обращая внимание на чужие взгляды. У него не было желаний — есть, иметь, хотеть, достигать.
Опустившись в горячую воду, Муджин отослал слуг, предлагавших прислуживать ему. В этом он тоже изменился: ему было проще делать простые вещи самому, чем приказывать другим. Муджин откинулся в ванне, расслабляя затекшее тело.
— Ха-а…
Опустившись в горячую воду, он вдруг понял, что это удовольствие — редкое для него за последнее время.
«Наверное, ей было холодно».
Внезапно он подумал о том, что в колодце вода не была такой тёплой. В тот день ещё и метель бушевала. Женщина, выросшая в роскоши и всегда окружённая прислугой, не могла знать такого холода. Возможно, эта хрупкая женщина просто умрёт, промучившись какое-то время.
Её лицо, которое то и дело всплывало в памяти, порождало всякие мысли. Она не проронила ни слезы, но была вся мокрая, и казалось, что она плакала. Её тоскливый взгляд был устремлён в небо, а не на него. Несколько лет назад она, нарядная, как кукла, смотрела на него с пренебрежением. А теперь, когда их положения поменялись, её взгляд почти не изменился. Лунный свет упал на бледное лицо женщины, смотревшей в небо. Её большие глаза, полные тоски, блестели, как стеклянные шарики. В этот миг сердце Муджина ухнуло вниз. Он впервые осознал, что она прекрасна.
Она была достаточно жалкой, чтобы тронуть его, но его ненависть и гнев были не так слабы, чтобы он мог просто любоваться её красотой. Эта мимолётная мысль разозлила его до такой степени, что он не мог вынести этого. Разве она не отвратительная женщина? Своим жалким видом она взывала к несправедливости и делала его виноватым.
«Весело?»
Он снова и снова вспоминал её вопрос. Неужели он мучает невинную женщину ради забавы? Она не невиновна. Она — дочь Чу Сонгына, и одного этого достаточно, чтобы не жалеть её. Какое ей дело, вымещает ли он злость или развлекается, что она смеет его поучать? Она заслуживает такого обращения. И ему всё равно, если его называют отпетым негодяем. Убить её или оставить в живых — его выбор. Чу Мохва должна это усвоить.
Всплеск-
Внезапно охваченный гневом, Муджин резко встал из ванны. Наспех накинув что-то на себя, он вышел наружу.