Контент удален!

Чару, и не подозревая, что Мохва замышляет побег, смотрела на неё свысока.

— Ну-ну, попробуй. Главное, чтобы потом не плакала, что не можешь.

— Нет, теперь я должна что-то делать. Я и так только даром ем хлеб, надо хоть чем-то быть полезной, чтобы такого, как вчера, не повторилось. Теперь я хорошо понимаю, что я рабыня. Думаю, чем быстрее я привыкну, тем легче мне будет.

Мохва нарочно заговорила о прошлой ночи, изображая страх. Тогда Чару отбросила свои подозрения.

— Ладно. Хорошо. Иди за мной.

Если Мохва будет работать в хлеву, Муджин, наверное, не захочет прикасаться к такой грязной. Чару подумала, что так даже лучше.

— У-у-а-а-а-а!

Из военного лагеря Ванчжан-дэ при дворце донёсся громкий рёв. Элитные войска великого полководца Кан Сахи и императорская гвардия устроили конные состязания, разделившись на синюю и красную команды.

Сегодняшние соревнования были и мероприятием для сплочения войск, и демонстрацией мощи императорской армии. Это не было заранее запланировано — император подшутил и спровоцировал их на состязание:

— Помните, как в детстве мы втроём часто соревновались? Тогда всегда выигрывал Со Муджин. Как насчёт того, чтобы устроить состязание впервые за долгое время?

Муджину было лень, но раз великий полководец Кан Сахи согласился, ему пришлось участвовать. Однако великий полководец лишь отдавал приказы, а непосредственно войсками командовал верховный полководец Со Муджин.

Правила были просты: две команды стартовали одновременно, преодолевали препятствия и выполняли задания; побеждала та, что первой достигала финиша. Сначала императорская гвардия вырвалась вперёд. Но помощник Кан Сахи, Им Хэсо, благодаря своему мастерству наверстал отставание, а Со Муджин с одного выстрела попал в мишень — и войска Кан Сахи одержали победу.

Император похвалил доблесть обеих сторон и устроил небольшой банкет с сановниками. Воинам раздали вино, а победителям выдали награду. А верховному полководцу Со Муджину, возглавившему победившую армию, император пожаловал белого коня благородных кровей, которого берегли в императорском роду.

Муджин отказался от банкета с императором и сановниками и остался пировать с воинами в отдельном помещении, где и уснул. Поэтому Кан Сахи, возвращаясь домой, привёз белого коня Муджина с собой. Ему казалось, что бескорыстный Муджин просто оставит императорский дар без присмотра, и это вызывало беспокойство. Хотя они были близки с императором, теперь их связывали отношения господина и подданного. Кан Сахи постоянно тревожился, видя, что Муджин либо не осознаёт этого, либо не боится императорской воли, либо пренебрегает его милостью.

Когда они прибыли к дому Муджина, слуга, открывший ворота, удивился, увидев вместо хозяина великого полководца. Выслушав объяснения, слуга с почтительным видом посмотрел на белого коня.

— Ой, какой драгоценный конь! Дайте его мне, я хорошо о нём позабочусь.

Когда слуга протянул руку, Кан Сахи покачал головой.

— Нет. Это дар самого Его Величества, очень ценное животное. Мне нужно посмотреть, в каком состоянии конюшня. Я этому парню не доверяю. Где она? Проводи меня.

Если конюшня окажется в плохом состоянии, лучше будет на время оставить коня у себя. Слуга повёл его, сказав, что так и сделает.

Направляясь к конюшне, Кан Сахи оглядывал дом и завистливо бормотал:

— Идеальный дом для жизни в одиночестве. Хотел бы и я так жить.

Хотя они с Муджином были близкими друзьями, в этот дом он заходил впервые. Потому что здесь рабыней жила Чу Мохва — та, с кем у него когда-то была помолвка. Кан Сахи, особенно чувствительный к женщинам, всё время вспоминал выражение лица Мохвы, увиденное в Ыйгымбу. Если бы она вела себя злобно или кричала, умоляя о пощаде, он бы, возможно, чувствовал себя иначе. Но в тот момент, когда он увидел её взгляд, полный сожаления, у него возникло дурное предчувствие — что-то здесь не так. От неё исходила какая-то чужеродная аура, отличная от остальных в семье Чу; она держалась так, будто была не частью этой семьи, а стояла особняком — «я не такая, как они». Поэтому она казалась невиновной, и его мучило чувство вины — будто они сами совершили несправедливость. Поэтому он тогда и согласился сохранить ей жизнь. Позже, услышав, что она пыталась покончить с собой, он подумал, что, возможно, тогда было бы лучше для неё, если бы её просто убили. К счастью, сегодня уже поздно, и вряд ли он с ней столкнётся.

— У великого полководца нет причин жить отдельно. Ведь вы единственный сын государственного советника.

— Вот именно. Но и завидовать парню, потерявшему семью, тоже нельзя.

Помощник Кан Сахи, Им Хэсо, неловко улыбнулся. Он восхищался великим полководцем, но иногда, когда тот так неуместно шутил, ему было трудно подыграть.

Они как раз подошли к конюшне. Вдруг из конюшни, освещённой факелом, послышался шорох.

— Похоже, там кто-то есть?

— А, это…

Слуга хотел ответить, но в этот момент в конюшне мелькнула женская тень. Увидев это, Им Хэсо радостно сказал:

— А? Это же Чару?

Им Хэсо часто бывал в доме Кан Сахи и любил Чару — весёлую и кокетливую рабыню, несмотря на её статус. Ему было жаль, что он редко её видит с тех пор, как её отправили в дом Муджина, и он тайно надеялся увидеть её сегодня.

Женщина, всё это время стоявшая с опущенной головой, услышав имя Чару, поднялась.

—… !

Увидев её, Кан Сахи и Им Хэсо вздрогнули от неожиданности. Сначала их поразил её жалкий вид — кожа от ключицы до подбородка была красной и опухшей, и сразу было ясно, что она получила ожог. А затем они с ужасом поняли, что эта женщина — Чу Мохва.

Кан Сахи видел Мохву трижды. В первый раз — роскошно одетую, невыносимо красивую. Во второй — на плацу, измождённую, но всё ещё прекрасную. В третий раз — сейчас, спустя всего месяц, она изменилась до неузнаваемости. Она так исхудала, что одежда болталась на ней, как мешок, и поэтому были видны ключицы. Бледное, осунувшееся лицо с впалыми глазами было безжизненным. Волосы, хоть и были туго стянуты, растрепались, в них застряла солома и пыль. Рабыня, закатавшая юбку выше колен и перепачканная грязью, — невозможно было поверить, что она и та самая Чу Мохва, которую когда-то называли первой красавицей столицы.

Но больше всего бросались в глаза ожоги. Руки тоже были обожжены, волдыри лопнули, и они выглядели ужасно. Этими руками она убирала в конюшне — и было похоже, что раны начали гноиться.

Когда Со Муджин был рабом, он тоже был непокорным и упрямым, его постоянно били и связывали, и на его теле редко было целое место. Если так подумать, Мохва ничем не отличалась, но Кан Сахи нахмурился и сжал кулак. «Неужели он действительно мстит Чу Мохве?» Ведь настоящей целью мести должен быть Чу Сонгын, а не Мохва, но выглядело так, будто он срывает на ней злость за то, что пережил сам. И дело было не только в ожогах — даже холодной зимой, даже будь она рабыней, заставлять её работать до такой поздней ночи в конюшне было жестоко. Кан Сахи испытывал не жалость к Мохве, а гнев и беспокойство за самого Муджина — он как будто разрушал себя. Можно было просто казнить Мохву вместе с Чу Сонгыном, когда придёт время.

«К чему всё это?» Муджину приходилось быть настоящим рабом, чтобы выжить, но у Мохвы не было причин выносить такое. Достаточно было просто следить, чтобы она не умерла, а не мучить до смерти — что это за извращённое развлечение? «Неудивительно, что Мохва пыталась покончить с собой».

Мохва, узнав Кан Сахи, тоже испугалась и опустила голову. Даже в этой темноте яркая внешность и опрятный вид Кан Сахи заставили её невольно съёжиться. Было ли ей когда-нибудь стыдно появляться перед кем-то? Она впервые испытывала такую острую неполноценность и унижение. Ей было ещё более стыдно от того, что когда-то между ними была помолвка. Она даже почувствовала облегчение от того, что теперь, будучи рабыней, она не смеет смотреть ему в глаза.

Мохва опустила голову, и её взгляд упал на собственные оголённые икры. Вспомнились слова Муджина, сказанные несколько дней назад: «То, что ты продолжала стоять здесь, даёт мне повод думать, что ты ждала, когда я увижу твои ноги». Она и так снова начала опускать юбку, но в конюшне она поднимала её, как учила Чару, чтобы не испачкать одежду. Она и не думала, что кто-то придёт. Её рука, сжимающая метлу, дрожала от страха, что Кан Сахи, как и Муджин, будет насмехаться над её ногами.

«Раньше ты могла соблазнять мужчин только лицом и красноречием. Почему бы тебе не соблазнить Кан Сахи? Сейчас, разве ты не должна показывать свои оголённые ноги, чтобы соблазнить?» — голос Муджина, из-за которого она потеряла самообладание, снова зазвучал в ушах. Мохве было так тяжело стоять здесь, что она надеялась, что он уйдёт поскорее.

Наступила неловкая тишина от неожиданной встречи. И вдруг:

— Что ты здесь делаешь?

— …!

При звуке голоса, раздавшегося за спиной, все мужчины обернулись.