Десять лет назад, в тот день, когда Муджин стал рабом. Он не мог уснуть в комнате, где спали рабы, и провёл ночь без сна. Ещё до рассвета все поднялись и вышли, но Муджин не пошевелился. Рабы, глядя на него, цокали языками, но решили, что сегодня лучше оставить его в покое, и ушли сами. Однако вскоре Муджина вытащили слуги — отныне он не сын прославленного полководца, а раб, так что пусть выходит и делает чёрную работу. Всё же он сын военного, так что силой не обижен. Слуги говорили это, пока тащили его в хлев.
— Отныне, когда проснёшься,
будешь чистить здесь навоз. Помни: твоя жизнь дешевле, чем скотина в этом
хлеву.
— Ты должен содержать пол в хлеву чище, чем пол в твоей комнате. Когда
закончишь с хлевом, иди в конюшню. Ухаживай за лошадью, которую любит наш
молодой господин. Понял?
Муджин пропускал их слова мимо ушей. Он не собирался делать эту работу. Хотят — пусть убьют, заморят голодом или насмерть изобьют — ему всё равно.
— Тупицы!
Внезапно сзади раздался резкий окрик, и все, кроме Муджина, обернулись. Слуги, завидев приближающегося юного хозяина, согнулись в поклоне и заметались.
— Мы что-то сделали не так…?
Кан Сахи, которому было всего восемнадцать, смотрел на Муджина свысока с надменным видом и говорил:
— Вы посмотрите на его взгляд. Доверить этому парню конюшню — всё равно что указать ему путь, чтобы он сбежал на лошади.
— М-мы не подумали об этом.
— Мы всего лишь хотели начать с самой грязной работы.
— Этот парень — сын военного, он хорошо умеет обращаться с лошадьми. Не подпускайте его к конюшне. Если он сбежит, у отца будут неприятности.
— Д-да, мы поняли. Запомним.
Пока слуги угодливо кланялись, Муджин смотрел на Кан Сахи. Тот был высок, белолиц и хорош собой, как девушка. Однако Кан Сахи, вопреки своему происхождению из семьи учёных, больше любил меч, чем кисть, и это было известно Муджину. Но по какой-то причине, хоть они и жили в одной столице, а их отцы были знакомы, они никогда не встречались. Ходили слухи, что Кан Сахи избегает Муджина — чтобы его не сравнивали с настоящим воином и талантливым Муджином. Уголки губ Муджина дрогнули в усмешке. «Значит, слухи были правдой». Теперь, когда он стоит перед этим раздавленным, жалким Муджином, он может вдоволь насмехаться.
Муджин поднял голову и сказал Кан Сахи:
— Вот оно что. Значит, можно сбежать на лошади. Спасибо, что подсказал.
Кан Сахи тоже усмехнулся в ответ:
— Прежде чем учить работе, стоило бы научить его говорить. Похоже, этот парень забыл своё место.
— П-прошу прощения! Мы его научим! Эй, ты! кланяйся и проси прощения!
Слуги закричали на Муджина. Но Муджину это было лишь забавно.
— Забыл своё место? Так выглядит?
— Т-ты, наглец!
— Как ты смеешь так говорить с нашим господином! Ты теперь раб!
Слуги растерянно переглядывались, поглядывая на Кан Сахи. Муджин, видя, как дёргаются брови Сахи, усмехнулся ещё сильнее:
— Разве я могу его забыть? Лучше бы я всё забыл, тогда кланяться было бы легче.
— Ч-что ты сказал?! Ты!
— Он даже не извинился!
Слуги уже засучивали рукава, чтобы наброситься на Муджина, но Кан Сахи поднял руку, останавливая их. И сам, с ещё более насмешливым выражением, лениво произнёс:
— Слушая тебя, понимаю, что ты прав. Сын прославленного полководца, который в одночасье стал рабом, — конечно, он хотел бы забыть обо всём. Я бы на его месте откусил себе язык и умер. А ты, видно, благодарен, что выжил и стал рабом, увидев, как твои родители погибли у тебя на глазах.
Улыбка исчезла с лица Муджина. И его кулак тут же полетел в лицо Кан Сахи.
Бах.
— !
— Господин!
Кулак Муджина точно попал в лицо Кан Сахи. На самом деле Сахи ожидал удара, но не смог увернуться. Он не упал, но пошатнулся, получив пощёчину. Но это было не всё. Муджин бросился на Сахи, словно дикий кабан, и врезался ему в грудь.
Толчок-!
— Кх-х!
Сахи в итоге рухнул на землю. Это было только начало. Уязвлённый до глубины души Сахи схватил Муджина за ворот. Муджин тоже схватил его за ворот и ловко перевернулся, оказавшись сверху, и принялся наносить удары.
Бах, бах, бах!
— Господин! Ты, тварь,
немедленно прекрати!
— Убью! Что вы стоите! Оттащите его!
Слуги пытались оттащить Муджина, но Сахи вцепился в его ворот, а Муджин тоже держал Сахи крепко, так что их было не разнять. Даже под градом ударов Сахи каким-то чудом сохранял рассудок и мог думать. Муджин был всего на год младше, но разница между семнадцатью и восемнадцатью велика. В семнадцать парень ещё не созрел, в восемнадцать — почти взрослый. Но сейчас Муджин давил на него с нечеловеческой силой, не свойственной мальчишке, и наносил удары, тяжёлые, как камни. От каждого удара голова звенела, шея, казалось, перегибалась. Сахи уже не думал о том, чтобы победить, — он думал, что может умереть от его рук. Поэтому он тоже, не щадя себя, изо всех сил сжал ворот Муджина и начал душить его.
Муджин, задыхаясь, покраснел до красноты, лицо его налилось кровью, но он не ослаблял хватки.
«Он хочет умереть».
Сахи понял намерения Муджина, но уязвлённая гордость не позволяла ему остановиться. В конце концов слуги принесли дубинки и начали избивать Муджина. На шум сбежались домочадцы, и Муджин, получив удар дубинкой по голове, потерял сознание.
Потому-то, подобно тому, как Кан Сахи когда-то поступил с ним, было бы проще просто избить её и втоптать в грязь. Муджин не собирался церемониться с этой женщиной только потому, что она женщина. Тем более она и была для него лишь предметом для вымещения злобы. Если нажать сильнее, возможно, она начнёт сопротивляться. А когда он раздавит и изуродует её и швырнёт перед Чу Сонгыном, может быть, его душа, полная тоски, как от дыма, станет чуть легче.
«Но до каких пор вы будете учить меня работать? Вы теперь не раб».
Как и сказала Мохва, теперь лучше было бы избегать встреч с ней. Каждый раз при виде её он вскипает гневом, но не может выплеснуть его по-настоящему, и от этого становится ещё горше.
Плюх.
В лицо Мохвы бросили грязное бельё. Всего за несколько дней Мохва перестала удивляться такому обращению. Скорее, она удивлялась тому, как быстро привыкает к этому. Когда она тёрла бельё, как учил Муджин, тело уставало, но голова, казалось, прояснялась. Когда грязь сходила, мысли уходили вместе с ней. Когда она просто работала, не думая, время летело быстрее.
Проснувшись на рассвете, она чувствовала тяжесть в теле, словно оно было пропитано водой. Когда она хотела спать, она черпала воду, подметала пол — и становилось холодно и голодно. Рабам не давали завтрака. Только после того, как заканчивали есть Муджин и слуги, она могла поесть остатки, убирая кухню. А затем снова — мытьё посуды в ледяной воде. Руки, целый день в ледяной воде, уже распухли. Смешно, но в этой круговерти она скучала по чашке горячего чая. Она осознала, как же роскошно было сидеть бездумно, глядя в окно и потягивая чай. У рабов не было времени на чувство собственной жалкости. Они лишь суетились, пытаясь справиться с холодом, голодом, сонливостью и усталостью. Но Мохва не собиралась жить так вечно. Она лишь ждала.
До самой смерти она решила расплатиться за всё, чем пользовалась, живя как дочь Чу Сонгына. Она закрывала глаза на многое, что могла бы сделать, пока была Мохвой. Она ни разу не протянула руку помощи невинным, которые страдали и гибли от рук Чу. Она носила хорошую одежду, жила в тепле и пила дорогой чай благодаря богатству, которое нажили Чу.
Мохва признала свою вину. Вернее, она заставила себя вспомнить то, в чём была виновата. Так ей казалось, что она сможет без обиды продолжать эту жизнь, похожую на хождение по тонкому льду. И она хотела увидеть. Увидеть конец человека, который вырастил её. В его последний момент она хотела спросить: «Кто мой настоящий отец?» Даже если она умрёт, она хотела знать это. У Мохвы, в отличие от Муджина, не было ни причины жить, ни надежды. Поэтому она решила цепляться за чувство вины и вопросы и жить дальше.