Контент удален!

Больше не было слышно ни единого звука.

Алехандро убрал большую ладонь, которой зажимал её алые губы. И тут его рабыня, выпустив сдерживаемое дыхание, крупно задрожала.

— Ых…

Это случилось как раз в тот момент, когда его член всё ещё был зажат между её ног, и эта лёгкая дрожь прошла по глубоко соединённым телам и дошла до Алехандро.

Ощущение, когда влажный от прозрачной смазки низ сжимается и дрожит, нельзя было сравнить ни с чем. Узкое и горячее нутро туго обхватило толстый ствол. От неистового наслаждения, взмывающего вверх, перед глазами потемнело.

Он больше не мог сдерживаться. Он снова притянул к себе тонкую талию, которую держал одной рукой. Пышная грудь, выглядывавшая из-под формы служанки, соблазнительно колыхнулась. Другой рукой он уже давно завёл под колено обессилевшей рабыни. Приподняв её ногу, Адель оказалась в позе собаки с поднятой ногой.

«Вот так».

Алехандро, увидев эту откровенную картину своими глазами, молча цокнул языком.

Он напряг челюсть и отвёл бёдра назад. Шу-у-ук — когда ствол с выступающими венами вышел наружу, рабыня запрокинула голову и всхлипнула.

— А-ха-ык, ы, ын…

Тщательно уложенные ярко-красные волосы разметались прямо перед его глазами. Оставив внутри только головку, он вытащил длинный член, и она, словно ей стало пусто внутри, выдохнула с томлением. Схватив её беспокойно вздрагивающую поясницу, он снова вогнал член внутрь. Тогда рабыня, словно от боли, замотала головой и заплакала.

Ах. Если лизнуть эту влагу, она, казалось, будет сладкой. Он поспешно прижался губами к её пылающей щеке и слизал стекающие слёзы.

К сожалению, у его рабыни было тело, особенно чувствительное к щекотке. Неужели она не понимает, как выглядит, когда каждый раз, стоит ему лизнуть её щёку, она заходится в дрожи? Алехандро усмехнулся и переместил губы к её белой шее.

Даже её необычно длинная шея напоминала Ёрим. Это было невыносимо, и, удерживая её, извивающуюся от щекотки, он оставил на шее след от укуса.

Слёзы, собравшиеся на длинных ресницах, одна за другой покатились вниз. Удовольствие, перешедшее предел терпимости, граничило с болью, и она выглядела так, будто терпит пытку. В конце концов, когда он сильно прижался губами к её шее и с чмокающим звуком всосал кожу, оставив след, она, забыв, что они на улице, громко разрыдалась.

— Ха-ык, хва… хватит, сли… слишком… кх, а, а-а…!

А потом она сама достигла пика. Такое тело, которое чувствует так легко. Для рабыни, которая должна принимать хозяйский член где угодно и когда угодно, не могло быть тела более подходящего.

В конце концов терпение Алехандро иссякло, и он грубо продолжил толчки. Чем быстрее и сильнее он вбивался, тем сильнее она задыхалась, словно у неё кончался воздух. Хлюп, хлюп. Когда он давил на шейку матки, она металась в страхе.

И чем больше это происходило, тем сильнее кровь приливала к его члену, готовому вот-вот взорваться. Он не ожидал, что докажет её «первый раз» именно так. Алехандро безжалостно вгонял член и щипал её соблазнительно покачивающиеся соски. Когда он излил горячую сперму в её мягкое, расслабленное влагалище, она тоже была вынуждена достичь пика. Жидкость, хлынувшая из этого узкого места, пропитала сухую землю, как моча.

Герцог, глубоко переведя дыхание, вытащил свой член, который был не чем иным, как оружием. Красная плоть вышла вместе с ним, и из неё вытекли смешанные с семенем жидкости.

Тук, тук. Рабыня, из которой вылилось столько воды, пошатываясь, привалилась спиной к его твёрдой груди.

Он погладил её всё ещё горящую щёку и тихо окликнул рабыню, лежащую в его объятиях.

— Эй.

Но только её уже расфокусированные глаза без ответа посмотрели на него. Алехандро вздохнул и продолжил:

— Если ты хочешь, чтобы я тебя отнёс, я так и сделаю.

Она поспешно покачала головой. Казалось, она собрала все оставшиеся силы. А затем, дрожащими ногами, она попыталась встать сама. Хотя так и не смогла выбраться из его объятий.

«Упрямая».

В любом случае, это тело должно было жить в статусе рабыни. Поскольку женщина, присланная наследным принцем, да ещё и рабыня, а не простолюдинка, не могла стать великой герцогиней, Алехандро предложил своей рабыне стать наложницей.

Это решалось одним кивком. Тогда она сбросила бы статус простолюдинки и получила бы имя Калан. Она не смогла бы управлять делами семьи, как настоящая герцогиня, но, если подумать иначе, могла бы пользоваться только правами, без обременительных обязанностей.

Он специально объяснил это. Поскольку он не собирался жениться ни на ком до самой смерти, она получала шанс стать единственной женщиной Калана, а после его смерти — состояние. Если она не хочет его, это было бы даже лучшим выбором. Он всегда будет скитаться по полям сражений, так что ей достаточно было бы наслаждаться его отсутствием.

Иногда, когда он будет мучиться от похоти, как сейчас, ей нужно было бы лишь легко принять единственного герцога этой земли и разделить с ним тело. Это тоже было бы неплохо. Даже если он не мог читать её мысли, в одном он мог быть уверен: их сексуальная совместимость была чрезмерно хороша.

Но рабыня, всё ещё не понимающая реальности, отказалась от всего. Одним кивком она решительно отвергла его сладкое предложение. Никакие уговоры не действовали. Настолько же упрямая, как И Ёрим, — до такой степени, что возникал вопрос, нужно ли было во всём её копировать.

— Понял, так что не двигайся.

Алехандро достал белоснежный платок и вытер её влажный низ. Он нарочно, из вредности, помял её грудь, но всё же застегнул все пуговицы формы служанки, которые были расстёгнуты. После этого внешне она выглядела более-менее нормально. Но поскольку ноги Адель всё ещё не держали, ему пришлось отнести её до служебного корпуса.

Они скрылись на белой лестнице в конце коридора. Алехандро усадил её на верхнюю ступеньку и сел на несколько ступеней ниже. И начал растирать её безвольные бледные ноги.

От давления на мышцы Адель слегка поморщилась и застонала.

— Ы-ох…

— Если хочешь дойти на своих ногах, ничего не поделаешь.

Он продолжал массировать обе ноги и холодно сказал. Тогда она, словно возмутившись, бросила на него негодующий взгляд и съязвила:

— У вас, случайно, нет хобби доводить людей до такого состояния?

— Кто знает.

Он пожал плечами.

— Не уверен. А ты не думала, что у тебя самой выносливость на критическом уровне?

— Не может быть. Может, вы просто не знаете, потому что все, кого вы так мучили, умирали молодыми?

Он переспросил у не сдавшейся рабыни. Едва сдержал улыбку, глядя на её стиснутые зубы и раздражённое выражение. Не зная, что эта дерзкая рыжеволосая рабыня — его единственная партнёрша, Алехандро с трудом сохранил лицо и добавил:

— Если бы ты не ревела так, будто тебе нравится, было бы вдвое легче, чем сейчас, не так ли?

— Такого… не было!

— А. Похоже, ты из тех, кто теряет память, когда возбуждается.

— Неправда!.. Ваша светлость?

Она резко нахмурилась и громко крикнула, но тут же охрипла и закашлялась. Словно испугавшись, что поспешно добавленное почтительное обращение могло его разозлить, она украдкой взглянула на него. Не увидев особой реакции, она быстро вернула себе надутое выражение.

А затем, жуя свои припухшие губы, возразила:

— Вообще-то, уже то, что вы делаете это на улице, ненормально…

— То тебе здесь не нравится, то там не нравится. Тогда что, остаётся только предложение делать это на улице?

Так оно и было. Хотя она изначально попала сюда как рабыня, после второй ночи она стала особенно остро осознавать чужие взгляды.

Оказывается, она знала, что в ту ночь Изабель, Хуана и даже Мануэль стучали в дверь, беспокоясь, не умерла ли она. С того дня она вздрагивала даже от звука пролетающего воробья, краснела от лёгкого прикосновения к руке и озиралась с напряжённым видом.

Но не было способа скрыться от Хуаны, чья проницательность была быстрее призрака. Конечно, Хуана, как истинная женщина Раскаласа, была молчалива и не отпускала глупых шуток, и ничего не сказала. Но Адель, недавно прибывшая в замок, тоже, похоже, поняла, что нет ничего, что здесь происходило бы без ведома Хуаны.

Странная рабыня. Когда её не трогают и оставляют в покое, она сама подходит и неуклюже соблазняет его. А когда он идёт навстречу, она пугается и делает всё, чтобы их не заметили.

«Похоже, все нелепости она хочет делать одна».

Непонятно, откуда у простой рабыни столько стыда.

В его спальне остаются следы, и служанки сразу всё замечают, поэтому нельзя. В ванной эхо разносится наружу, поэтому нельзя. В пустой комнате неизвестно, когда кто-то ворвётся, поэтому нельзя.