Контент удален!

Место, где жила Ёрим, было районом, переполненным детьми с выдающимися способностями. И родители Ёрим хотели, чтобы их дети, унаследовавшие превосходные гены, стали лучшими.

Что ж, теперь она уже не испытывала по этому поводу особой обиды. Это был такой мир. Место, где выживают только самые умные из умных. Опираясь на поддержку богатых родителей, бежать в авангарде жестокой конкуренции и становиться гордостью родителей — это было естественно.

Но Ёрим не была такой. Среди этих детей она не отставала, но и не выделялась.

К тому же она была девочкой. Девочкой, которой с рождения до боли в ушах твердили, что она красивая, и которая даже по объективным меркам выглядела вполне прилично. Для такой Ёрим начать заниматься балетом было почти предопределено.

Конституция, при которой вес не набирался, стала талантом. Тонкие длинные руки и ноги, изящное лицо — всё это заставляло слышать похвалы: «тело, рождённое для балета». Бледная кожа ещё больше выделялась под светом софитов, а яркий сценический костюм, словно броня, скрывал её слабое тело.

С тех пор балет ей понравился. Момент, когда она стояла на пуантах, был шатким, но каждый раз, когда она высоко прыгала, поднималось необъяснимое чувство свободы.

Родители, кажется, тоже были рады. Если вспомнить, то время было самым мирным. Достаточно было беспрекословно слушаться их.

Начальная школа — частная, с уклоном в искусство и спорт, средняя — самая трудная художественная школа, старшая — художественная школа того же фонда. Родители Ёрим уже расписали весь маршрут. Другого пути не было. Ёрим просто шла по нему.

Это был отнюдь не лёгкий путь. От еды до базовой учёбы, времени практики и сна — всё подчинялось расписанию, но это не мучило. Было тяжело, но радостных моментов больше.

Привычка. На фотографиях того времени у неё было тело, в котором проступали кости. С густым сценическим макияжем, в пышной пачке, делавшей худые плечи и ноги ещё тоньше, она стояла на цыпочках, как кукла.

И всё же Ёрим широко улыбалась, показывая зубы. Счастливее всего.

«Потому что мне нравилось».

Она любила момент, когда, вытянув руки над головой, согнув пальцы и встав на цыпочки, взмывала высоко в прыжке. Ради этого короткого мгновения она яростно тренировалась снова и снова. Даже когда было тяжело, не замечала тяжести, просто выкладываясь полностью.

Это была повседневность Ёрим.

Даже после поступления в художественную школу, куда со всей страны могли попасть лишь около двадцати человек, её распорядок оставался неизменным. Пока летом, когда ей исполнилось пятнадцать, она не получила травму на отборочном этапе юношеского Гран-при.

Выйдя со сцены после полного провала из-за невыносимой боли, Ёрим уставилась на распухшую левую лодыжку и изо всех сил сдержала слёзы.

Там было множество глаз, смотревших на неё. Друзья из её школы, безымянные дети из художественной школы с более низкими баллами, люди других национальностей — все…

Это были соперницы. Изначально они не могли сравниться с Ёрим. Но с этого момента нельзя было отрицать: всё станет наоборот.

Ведь для балерины, которая не может пользоваться лодыжкой, сцены не существует.

На самом деле в тот день Ёрим хотелось просто сесть на пол в зале ожидания и громко разрыдаться.

Когда одноклассница, которая всегда играла второстепенные роли, посмотрела на неё с жалостью, она едва не сделала этого. Но сдержала слёзы — это была её последняя гордость. Ёрим вернулась в Сеул с худшим результатом.

То лето было необычайно жарким.

Она ходила с оставшейся болью в лодыжке по университетским больницам, частным клиникам, известным лечением травм, и к специалистам, найденным через связи родителей. Но ответ был один и тот же. Следующие два-три года нужно отдыхать безоговорочно.

— Это невозможно! С будущего года надо готовиться к вступительным в художественную школу! И на Гран-при снова выходить! Нет, заставить балерину отдыхать два года — это же...

Перед разгневанной матерью они все как один говорили, что не то что балет — даже быстрая ходьба строго запрещена. Мол, возраст ещё юный, и если следовать указаниям, можно полностью восстановиться. Но если нет — вместо лодыжки начнут болеть колени или поясница, и тогда походка тоже испортится.

Если она не сможет даже ходить прямо. Давление, которое оказывало это предположение, было огромным.

— Ничего не поделаешь.

— Некоторое время надо отдохнуть, а потом заняться чем-нибудь другим.

Когда она сказала эти слова, выражение лица матери Ёрим не могла забыть.

— Есть же много другого? Танцы — это не только балет. Ну, а если и это сложно, то...

В детском неведении Ёрим думала, что мать будет сильно разочарована. Ведь в неё вложили почти сотни миллионов вон, чтобы вырастить выдающуюся балерину, а вышло так — наверное, будет рыдать и злиться.

Так она думала.

Но ни того, ни другого не было. Мать, разговаривая по телефону с отцом, находившимся в зарубежной командировке, смотрела на Ёрим с довольно озадаченным лицом. Словно план немного сбился, и она не знала, какой из оставшихся вариантов выбрать.

Ёрим, ещё юная, растерянно переспросила:

— Другим?

— Да. Для окружающих балет, конечно, лучше всего, но... это не так уж важно.

— Не... важно?

— Для учёбы за границей лучше было бы продолжать балет, но ты ведь всё равно бросишь, когда выйдешь замуж? Не всю же жизнь балетом заниматься, так что и этого достаточно.

Только тогда глупая Ёрим поняла. Её родители не хотели, чтобы их дочь стала великой балериной. Они растили её не для того, чтобы она стояла на вершине как прима-донна.

Дурочка, они хотели всего лишь дочь, которую легко выдать замуж.

Красивая и стройная дочь должна была вырасти в жену, которая мило улыбается и умеет поднять настроение мужу. Балет был лишь ступенькой, чтобы получить образование и профессию, не слишком стыдные для показа другим, даже если оценки за сидячую учёбу низкие.

В одиночку ей не нужно было чего-то тяжело добиваться. Достаточно было всю жизнь прожить как кукла, опираясь на богатство родителей и мужа.

От позднего прозрения, кажется, вырвался горький смех. Ёрим тут же бросила балет. Словно она тоже соглашалась с мнением родителей.

Как раз вовремя старший брат Ёрим успешно поступил в один из университетов Лиги плюща, а головной офис компании отца переехал.

По совокупности причин семья Ёрим покинула район, где жила долго. Чтобы снова заняться подходящим «другим», мать сама выбрала дом — близко к университетской больнице, в богатом районе, где смешались роскошные виллы за несколько миллиардов и старые многоквартирные дома, которые трудно перестроить.

Средняя школа, куда перевелась Ёрим, больше не занимавшаяся балетом, находилась ровно посередине.

То было лето, когда ей было пятнадцать, когда настроение скакало само по себе, — и там она впервые встретила Квон Гихона.

«Тогда он был не таким».

Тогда он, определённо, был немного меньше и милее.

Конечно, он никогда не был меньше других, но был меньше, чем сейчас, когда перевалил за 190 см. «Милее» — потому что ему было пятнадцать, и, оглядываясь назад, у него действительно было по-детски юное лицо.

В общем, и тогда он не суетился, как ребёнок, и не был инфантильным, но не производил впечатления нечеловека, как сейчас.

«Слишком… он похож на зверя?»

Не на милую собаку или кролика, который прыгает с круглыми глазами, даже если большой, а на хищника, с которым нельзя встречаться в жизни.

Если поставить нынешнего его на пирамиду пищевой цепи, он, казалось, мгновенно займёт место хищника высшего уровня. При этой мысли вспомнился Алехандро, без колебаний взмахнувший мечом и отрубивший голову убийце. Расползающиеся красные пятна крови и тела, у которых не хватало по куску. От никогда не виданного жестокого зрелища Адель на мгновение затаила дыхание.

Но он ничуть не дрогнул. Просто убедился, что всё закончилось, и вложил меч в ножны. Глядя на то, как он не изменился в лице, наблюдая за  этим ужасным зрелищем, и на его выносливость — когда он, словно нанюхавшись какого-то зелья, вгонял свой набухший низ и не уставал, — поистине не верилось, что он человек.

Сегодня было то же самое. В отличие от неё, которая всю ночь мучилась и едва могла ходить из-за ноющей между ног, этот зверёныш тренировался на рассвете.

«И что? Кондиция улучшилась?Отпустило?»

Подозрительно, не применил ли этот тип какое-то странное колдовство. Каждое утро, когда она открывала глаза, ей приходилось ждать, словно потеряв душу, пока она едва могла поднять тело, — и от этого её выносливость казалась ещё более несправедливой.

При таком раскладе Адель избегала Алехандро, который при виде неё всегда вёл себя как в течке. Но где бы она ни находилась, он находил её как призрак, так что все попытки были бессмысленны.

Что за сторона у него такая сильная. Даже это было областью зверя, а не человека.

Думая так, она случайно подняла голову — и солнце, высоко поднявшееся над ней, обрушило сильный свет.

— Ых.

Она встала не так давно, а солнце уже в зените. И всё это из-за великого герцога Калана. Из-за этого сумасшедшего она, нормальный человек, с самого утра думает о таком.

Внезапно поднялся забытый стыд.

«Как я вообще… с ним… это самое?!»

Даже если его называют незнакомым именем Алехандро де Калан, и оболочка, и суть — Квон Гихон. Разве мыслимо каждую ночь раздеваться и прижиматься животами?

Как страдающий от жажды, хватать грудь, лизать и сосать соски красным языком — разве это имеет смысл? И сильно всасывать, так что невозможно не застонать. И ведь у него хватает совести — прежде чем вогнать свой огромный член, он пальцами разрабатывает внутренние стенки. Квон Гихон, чтоб его. С ума сойти.

Ещё безумнее было то, что он не принуждал к близости. Если вспомнить, каждый раз именно она, со слезами на глазах, сама раздвигала перед ним ноги.

Совершенно не имея такого намерения, наоборот, чувствуя слабость и нехватку сил и поклявшись, что сегодня уж точно не будет, — и всё равно.

Как это получилось?

«…Может, это и не принуждение?»

Похоже, он умел сделать так, что невозможно отказаться. Если бы она искренне сказала «нет», он бы отступил. Но разве найдётся женщина, способная сохранить рассудок, когда такой красавец обнажает своё скульптурное тело и прижимается горячими губами к её чувствительной шее?

Хочется спросить: можно ли не потерять голову, когда эта большая рука торопливо гладит талию, грудь, ягодицы — и всё, где есть хоть немного плоти, — и сжимает так, что, кажется, вот-вот раздавит? Когда он, смачивая слюной, всасывает до того, что сосок распухает, и катает его по языку — можно ли не выгибать спину?

Когда, источая свежий аромат, он внизу трётся тупым концом головки о её плоть, прижимается так близко, что смазка пачкает его тёмные редкие волосы, и когда уже влажный низ сталкивается с его, издавая хлюпающие звуки, откровенно демонстрируя присутствие горячего члена, — можно ли это игнорировать?

Поистине, можно было поклясться. Игнорировать это невозможно.

Никто не сможет устоять перед этим непристойным искушением. Это ни в коем случае не вопрос её воли.

«Немного несправедливо, вообще-то».

Более того, от частого повторения её тело, кажется, привыкло к нему.

Изначально это было тело, близкое к боязни прикосновений, не говоря уже о сексуальном желании. Кто бы ни был партнёром, если чувствовалось сексуальное намерение, даже лёгкое приближение было отвратительно. От прикосновения обнажённого тела тошнило, а смешивать языки она едва терпела.

Почему же теперь от одного лишь представления низ живота чешется?

«Это так и должно быть…???»

Не знаю. Или это уже стало привычкой — теперь стоило кончикам пальцев Алехандро коснуться голой кожи, как это место легко разогревалось, словно наливалось жаром.

Даже от воспоминания о прошлой ночи живо всплывали ощущения, которые он дарил. Неизвестно, было ли это иллюзией, но казалось, что низ немного увлажнился. Между ног ощущалось что-то похожее на голод или зуд…

…. Словно что-то сильно давило в самой глубине, желая взорвать густо скопившееся удовольствие.

Адель, слишком поздно осознавшая собственные ощущения, растерялась. И тут же поспешно переложила вину за своё изменившееся тело на кого-то другого.

«Сумасшедший, реально этот чокнутый извращенец!»