Квон Гихон.
Чтобы описать его школьные годы, хватило бы одного имени.
Честно говоря, это раздражало, но это был неоспоримый факт. Причина, по которой Квон Гихон не стал для неё кошмаром, была не в каких-то милых школьных анекдотах, а в том, что даже сквозь время его образ оставался неизменным.
Квон Гихон. Даже если бы на спортивной площадке собрались все ученики, его легко можно было найти по высокому росту. Он всегда первым замечал Ёрим, куда бы она ни пошла, и это была их особая связь, о которой знали все одноклассники, даже если они шептались.
Квон Гихон был человеком, который таскал за Ёрим её сумку, бегал за водой и напитками, а когда она специально брала мороженое не того вкуса, говорила, что оно невкусное, и отбирала его у него — он безропотно отдавал.
У него не было ни одной жалобы. Он был идеальным пушовером.
Он застёгивал пуговицы на рубашке так, как говорила Ёрим, завязывал шнурки её способом, переодевался в спортивную форму по её указке и даже выбирал гарниры в столовой, следуя её вкусам.
Иногда Ёрим без разрешения брала его телефон и листала сообщения, когда ей было плохо. Он никогда не сопротивлялся, словно у него не было личной жизни, которую он хотел бы скрыть.
Ёрим играла с его телефоном, пока не успокаивалась, а затем с удовольствием возвращала.
И даже когда она пару раз в шутку ударила его по плечу — по-мужски, сильно, — он даже не поморщился. Ни капли гордости, ни тени обиды.
За несколько лет весь его мир вращался вокруг Ёрим. Она уехала без объяснений, как будто сбегала, но он не чувствовал предательства.
Когда Ёрим исполнилось восемнадцать, она уехала в Нью-Йорк, и следующие десять лет, даже когда она изредка бывала в Корее, она избегала встреч. Однако даже за океаном имя Квон Гихона преследовало её.
«Азиатский Посейдон летит как комета!»
«Рождение короля вольного стиля, который переписал историю корейского плавания!»
«Квон Гихон — теперь мир за пределами Азии!»
Как только ему исполнилось двадцать, он начал участвовать в международных соревнованиях и завоёвывать золото. Его лицо было идеальным, телосложение — безупречным, а талант — ошеломляющим. Ему давали прозвища, которые говорили сами за себя.
Естественно, рекламные контракты посыпались один за другим. Квон Гихон был не только талантливым спортсменом, но и медийной звездой. Из-за этого Ёрим, даже в Нью-Йорке, натыкалась на его красивое лицо.
«Квон Гихон третий год подряд занимает первое место среди любимых звёзд рекламы!»
«Квон Гихон устанавливает новый рекорд, заставляя критиков замолчать!»
«Квон Гихон покупает квартиру за 30 миллиардов в Чхондаме!»
Ей не было интересно, но она узнавала о его жизни помимо воли. Это раздражало.
Иногда его имя всплывало в рекомендациях YouTube.
«Квон Гихон — последние новости в купальнике, шокирующий репортаж!»
Тогда Ёрим бросала просмотр, но видео часто включалось автоматически, и она снова видела его лицо — мягкие волосы, высокий нос, постановочные фото, где он выглядел лучше, чем нужно.
Ирония судьбы. Вся его блестящая жизнь, такая скучная и однообразная, почти не изменила Квон Гихона, которого она знала.
Она не понимала, почему он ей нравился. Возможно, это была зависть к тому, кто, в отличие от неё, не потерял себя. Квон Гихон, который уже десять лет получал больше внимания, чем любая знаменитость, вероятно, забыл имя И Ёрим.
«А, может, он хотел стереть его из памяти?»
Ведь единственным пятном в его самодовольной жизни была она. Кто захочет вспоминать школьные годы, где его преследовала самая богатая девочка?
И всё же Ёрим купила билет на самолёт в Корею.
Нужно было просто игнорировать сообщение в KakaoTalk о встрече выпускников, которое приходило каждый год. Но, может быть, потому что она не смогла поступить в магистратуру, в тот день она была особенно уязвима.
Три буквы «встреча выпускников» стояли перед глазами.
Вот как страшно работает память. У неё не было близких друзей, но она сама не понимала, почему хочет пойти на встречу, где нет ничего, чего бы ей хотелось.
Так или иначе, она импульсивно села на международный рейс. И в такси она снова увидела Квон Гихона — на рекламном баннере.
Ёрим долетела до Инчхона, даже несмотря на перелёт первым классом, и, приехав в пустую квартиру, проспала полдня. Затем, почти не накрасившись, вышла в простой одежде — потёртые джинсы, свободное пальто, старые кроссовки из Нью-Йорка.
Она надела бейсболку, чтобы скрыть лицо. Всё равно ей не хотелось никого видеть.
Но она и представить не могла, что встретит Квон Гихона в таком жалком виде.
Место встречи оказалось многолюдной улицей, где все жители Сеула, казалось, собрались вместе. Она вышла из такси, где по громкой связи звучала реклама веб-романов, и нашла бар с шумной музыкой.
Интерьер бара был умеренно тёмным, и музыка не резала ухо. Она оглядела лица уже подвыпивших одноклассников — удивительно, но многие были узнаваемы, хотя она думала, что забыла их.
Кто-то заметил её, и она, неловко кивнув, села в дальний угол за длинным столом.
Прошло немного времени, и она уже изрядно выпила красного вина. Все вокруг веселились, а она чувствовала себя лишней. Кроме Квон Гихона, с которым у неё не было ни одного разговора за вечер.
Когда дверь открылась и появился он, Ёрим невольно замерла. На нём был дорогой кашемировый свитер, брюки с матовой текстурой, и даже его причёска была идеально уложена. Лицо стало взрослее, линии стали жёстче, плечи шире. Он притягивал взгляды молча.
Она на мгновение засмотрелась на него, но быстро отвела взгляд.
«Сумасшедший, он что, актёр?»
Раньше он носил школьную форму, как пушовер по её указке. А теперь...
Он снял длинное пальто и оглядел комнату, словно искал кого-то. Сердце Ёрим забилось быстрее. Она быстро натянула маску и опустила её под глаза.
«Зачем он вообще пришёл? Такая звезда, как он, не должна появляться на таких сборищах».
Она злилась на себя за то, что даже сейчас не может просто расслабиться.
Но Квон Гихон, заметив её, поднялся и направился прямо к ней. Ёрим, охваченная паникой, вскочила и, не взяв ни сумки, ни пальто, выбежала из бара.
На улице было прохладно. Она вытащила сигарету, но зажигалки не было — она, видимо, осталась в сумке. Раздражение нарастало.
И тут перед глазами появился огонёк зажигалки.
Длинные прямые пальцы держали жёлтое пламя. Голос, знакомый, но более низкий, чем она помнила, сказал:
«Огонь, кажется, нужен».
Ёрим подняла взгляд. Перед ней стоял Квон Гихон.
«Привет, И Ёрим», — сказал он спокойно, словно они виделись вчера.
Сердце заколотилось. Она не знала, что сказать. Хотела спросить, почему он вышел за ней, но губы не слушались.
Всё, что она сделала, — это приняла огонь.
Но Ёрим была всё та же. Всё такая же грязная, эгоистичная и никчёмная, единственное, что она умела делать, — это убегать. Она не хотела разбираться ни в одной из причин, по которым Квон Гихон заговорил с ней. Честно говоря, он изменился настолько, что с ним стало трудно. Даже просто стоять рядом с ним без слов было невыносимо.
Рука с сигаретой, которую она так и не смогла прикурить, дрожала. Ёрим глубоко вздохнула и едва подняла голову. Козырёк бейсболки, скрывавший половину её лица, сдвинулся, и она увидела его — красивое, взрослое лицо, которое стало ещё резче, чем она помнила.
«…Уходи».
«Ёрим».
Но он сразу же последовал за ней. Он не хватал её, не прикасался — просто широким шагом преградил путь, и за его широкими плечами свет уличных фонарей дрожал.
Она не помнила, куда шла. Единственное желание — исчезнуть от него.
Квон Гихон не отставал:
«Ёрим, подожди…»
«Отвали!» — она толкнула его обеими руками что было сил. — «Отвали, Квон Гихон!»
С таким жалким видом это была худшая встреча, которую она могла представить. Она проскочила мимо него и побежала через пешеходный переход, где всё ещё горел зелёный свет.
Лучше бы она исчезла.
И в тот миг громкий звук шин, скользнувших по мокрой дороге, ударил по барабанным перепонкам.
«И Ёрим!»
Звон в ушах, который не стихал, — это, наверное, был Квон Гихон. Твёрдые руки, отчаянно обнимающие её, — последнее, что она увидела перед тем, как закрыть глаза, был самосвал, пересекший центральную линию и летящий прямо на неё.
Яркий жёлтый свет ослепил глаза. Длинные тёплые руки вклинились между ней и грузовиком.
Ёрим зажмурилась.
«Какая дура… В конце концов, умереть, не прожив и тридцати, — жалко. Ненавижу боль… Хоть бы умереть быстро, чтобы ничего не чувствовать».
