Пролог
Квон Гихон — он, право слово, казался созданным для того, чтобы его использовали как лоха. Настоящий пушовер: ни капли собственного упрямства, он кивал на любую чушь, даже не думая перечить, — покладистый до невозможности. Под два метра ростом, с бесполезно хорошей силой, так что применять его было к чему. Характер у него был до того ровный, что он не привередничал в еде, съедал всё, что давали, без остатка, да вдобавок мордашка у него была симпатичнее, чем нужно, так что во что бы его ни наряди — всё шло. Словом, с таким было забавно таскаться повсюду.
Квон Гихон. Этот парень, без единой прибавки к правде, вёл себя так, словно готов был хоть притвориться мёртвым, если бы И Ёрим сказал ему «умри».
…По крайней мере, ровно десять лет назад.
Если бы можно было, я бы вернулся в те времена, когда пользовал Квон Гихона как пушовера, и врезал бы себе по затылку как следует — мол, беги от этого зверёныша немедленно.
Если уж оправдываться, то та Ёрим понятия не имела. Понятия не имела, что Квон Гихон с мутными глазами заберётся на неё сверху и начнёт трясти бёдрами, словно пёс в течке.
Такого безумия я не мог вообразить даже в тот день, когда этот пушовер без спросу явился в мой сон.
«Ха-ы… Ох… Ы-ынг…!»
Как ни старался сдержаться, стоны сами вырывались наружу. От давления, заполнявшего живот до самой пупка, слёзы сами наворачивались на глаза.
В затуманенном взгляде мелькнул герцог, которого во всей империи хвалили за стать и красоту, — и он кривил одну бровь.
«Фуух… Я же говорил не напрягаться».
С досадой он откинул рукой растрёпанные волосы. Однако чёрные, как ночное небо, пряди тут же снова упали на ровный лоб, стоило ему грубо войти, словно намереваясь перерыть всё внутри.
«А-ха-ыт-!»
С глухим звуком он снова глубоко толкнул бёдра. Меж губ Ёрим вырвался непристойный стон, какого она за всю жизнь ни разу не издавала.
Помимо её воли, голос, непроизвольно взлетавший до визга, разносился по просторной комнате, уставленной старинной мебелью.
Слушать такое на трезвую голову было невыносимо, и если бы руки не были связаны над головой, она бы тут же заткнула уши.
Но куда унизительнее было то, что низ откровенно промок — отрицать это не имело смысла. Влага, словно от недержания, обильно помогала вводить в себя то, что вовсе не походило на человеческое.
Ей вовсе не хотелось этого, но помимо её воли раздвинутая щель неутомимо сочилась прозрачной жидкостью.
И его, похоже, это безмерно радовало — он намеренно двигался грубо, чтобы хлюпающий звук был слышен как можно отчётливее.
«Ык, хы-ык, ы-ыт, ын…»
Надо было оттолкнуть, но от возбуждения, бурлящего в голове, всё сознание вспыхивало белым, и наружу вырывались лишь сладострастные всхлипы. Да ещё едва выдавливаемое окончание его имени.
Квон Гихон, словно хваля, похлопывал её по ягодицам обеими руками, сжимал, мял. Затем без предупреждения поднял руку и сжал беспорядочно обнажённую грудь.
Твёрдая ладонь с мозолями вдавила набухшие соски. Одновременно горячая, толстая плоть снова вонзилась в Ёрим. Казалось, что все нежные стенки внутри потянулись следом.
От непонятной горечи слёзы хлынули потоком, она запрокинула голову и тяжело задышала.
Она не могла вынести нахлынувшего разом наслаждения. Даже глядя на её теряющий фокус взгляд, Квон Гихон, похоже, не собирался её щадить. Глубокий стон — и столб, который он до предела расширил внутри, наполнил всё до краёв, заставляя зудящие глубины натянуться.
«Хватит… хы… слишком… ы-ыт… глу… глубоко!»
То, что вползло в Ёрим, как змея, было чересчур длинным. Оно достигало мест, куда не должно было касаться, давило, и среди наслаждения, от которого разум готов был улететь, там и тут проскальзывал страх.
Инстинктивно она попыталась оттолкнуть его плечи — он же, как игрушку, полученную впервые в жизни, настойчиво сжимал и мял её пухлую грудь.
По-нормальному, то есть если бы он был тем Квон Гихоном, которого она знала, он бы испуганно вздрогнул и вытащил этот огромный, как оружие, член. Оглядел бы её раскрасневшееся от жара тело и извинился: «Прости, я, наверное, сошёл с ума на миг». Но…
«Не понимаю».
Он взглянул на Ёрим и произнёс это, держа одной рукой её лодыжку, занесённую на него, и склонив голову набок. Их тела оставались прижатыми друг к другу так, что его лобок больно тёрся о скользкую от смазки промежность.
Как бы она ни рыдала под ним, отступать он не собирался — в голосе звучало безразличие.
«Разве не надо засаживать глубже, чтобы не вытекло?»
Как только эти слова прозвучали, она почувствовала, как заполнявший её член начал выходить. Вместе с тягучим наслаждением стенки сжимались. Даже наполовину выйдя, он всё равно оставлял ощущение, будто низ Ёрим распирает от полноты.
От этого мучительного чувства ресницы её задрожали. В тихой комнате раздавалось учащённое дыхание. Не мог же он не слышать, но, похоже, ему не было дела до её состояния.
«А? Ёрим».
Он позвал её по имени и переспросил. В тот же миг — плюх. От того, как он снова глубоко вонзился, глаза сами широко раскрылись.
«Хык… а… а-ыт!»
Чёрные глаза, в которых невозможно было прочесть душу, неотрывно смотрели на Ёрим, грязно принимающую его внутри, — словно он не намерен был упускать её ни на мгновение. Один этот взгляд мог бы спеленать всё тело — настолько он был навязчивым.
Почему-то казалось, что она столкнулась с хищником. Ощущение, будто тот, кто был всецело её собственностью, её пушовером, обгладывает её до самых костей.
И даже в этом он не прекращал толкаться. Он ускорялся, вбиваясь всё чаще, и у неё просто не было времени отвечать на его слова. Терпеть дальше становилось невмоготу.
Ёрим извивалась, пытаясь напрячь низ живота, но её запястья были стянуты мягкой шёлковой лентой, и это лишь сжимало его ещё туже.
Она не могла остановиться, наслаждение переходило все пределы, давило глубже и глубже, и возбуждение нарастало. Вместе с влагой, сочившейся сквозь плотно сомкнутую промежность, хлюпающий звук плоти смешивался с непроизвольными стонами.
Глава 1
Квон Гихон.
Если свести долгие школьные годы к трём слогам, хватило бы имени Квон Гихона.
Честно говоря, это бесит, но отрицать нельзя. Хотя у меня нет, как у других, ностальгических воспоминаний при виде школьной формы или милых, свежих историй, те годы не стали кошмаром именно благодаря Квон Гихону.
Квон Гихон. Парень, которого легко было найти где угодно, потому что даже если собрать всю школу на огромном стадионе, его голова всё равно была на голову выше. С отличным слухом — стоило прошептать его имя, даже тихо, он сразу оборачивался. Этот парень был известным всей школе личным пушовером Ёрим.
С того самого второго класса средней школы, когда у меня от любого сидения на месте начинало кипеть, и до самого выпускного года, когда даже президент не смеет трогать старшеклассников, именно Квон Гихон прислуживал Ёрим как пёс.
Не то чтобы носить тяжёлый рюкзак с кучей учебников — даже такие мелочи, как открывать бутылку с водой или банку с напитком, всё, что Ёрим не хотела делать, было его заботой. Если она специально выбирала не тот вкус мороженого и говорила, что невкусно, а потом просила его — он без колебаний отдавал свой. Пушовер Ёрим.
У этого парня вообще не было собственного мнения, так что он был идеальной жертвой для использования.
Всё — до какой пуговицы застёгивать рубашку, каким узлом завязывать шнурки, где переодеваться в спортивную форму, даже что есть на обед — он послушно следовал тому, что говорила и указывала Ёрим.
Иногда, когда настроение было паршивое, Ёрим без спросу забирала его телефон. Но и тогда он не таил никакой личной жизни, открывая ей всё без сопротивления.
Тогда Ёрим играла с его телефоном, пока ей не надоедало, видела, что всё сообщение только с ней, и с удовлетворением возвращала.
Ну, не совсем, но однажды она даже ударила этого верзилу. Хотя, как-никак парень, у него должна быть гордость — она вложила всю силу, так что больно ему было наверняка, но он даже глазом не моргнул.
Прошло несколько лет, и он совершенно преобразился. Хотя именно Ёрим, не сказав ни слова, сбежала, бросив его, её чувства почему-то походили на предательство.
Но с тех пор, как этот пушовер в свои восемнадцать улетел в Нью-Йорк, Ёрим старалась избегать всего, что связано с Кореей, до одержимости. Но даже ей эти три дурацких слога — Квон Гихон — навязывали против воли.
«Азиатский Посейдон,
явившийся как комета!»
«Рождение короля вольного стиля, переписавшего историю корейского плавания!»
«Двадцатилетний Квон Гихон — от Азии к миру!»
Как только ему исполнилось двадцать, он, словно ждал этого, стал сметать золотые медали на международных соревнованиях, и на него обрушились похвалы. Всякие передачи вешали на него откровенные прозвища вроде «внеазиатская физика» или «лицо — небожителя, тело — лесоруба».
Само собой, Квон Гихон, который хорошо делал своё дело, был симпатичен и к тому же имел отличное тело, привлёк множество рекламных контрактов. Благодаря этому Ёрим приходилось видеть его красивую физиономию даже в Нью-Йорке, куда нужно было лететь через Тихий океан и дальше. И это при том, что она совсем не хотела его видеть.
«Квон Гихон — третий
год подряд номер один в рейтинге CF-звёзд, которых предпочитают рекламодатели!»
«Квон Гихон — новые рекорды и золото, затыкающие рот хейтерам!»
«Бог Кихон Квон — квартира за 30 миллиардов в Апгуджоне, "Авантиси" —
сенсация!»
К тому же её совсем не интересовало, где он живёт, но она и это узнала против воли. Примерно тогда даже Ёрим, которая всегда старалась игнорировать это, начала злиться.
Иногда такие заголовки выскакивали в рекомендациях YouTube.
«Пловец-бог Квон Гихон — шокирующие последние новости, вызвавшие ажиотаж!»
А затем, как будто само собой, в авто-воспроизведении пошло видео, где он занимался какой-то раздачей угольных брикетов.
Сажа, попавшая на ровный лоб и на переносицу с высоким носом, шла ему так, словно стилист нарочно её там поставил. Это было ужасно неудачно, но, с другой стороны, его скучная повседневность, казалось, ничуть не изменилась со времён того пушовера Квон Гихона, и в глубине души я почувствовала облегчение.
Почему появилось такое чувство, я не знала. Может, это просто комплекс неполноценности по сравнению с той, какой я стала, — ничтожной, в отличие от тогдашней. Квон Гихон, который уже десять лет получает более яркое внимание, чем любая знаменитость, наверняка давно забыл имя И Ёрим.
«Наверняка хотел бы
стереть его совсем?
Ведь единственное пятно в его шикарной жизни — это я. Кому захочется долго
помнить школьные годы, когда тебя задирал псих с кучей денег».
Именно поэтому я купила билет на самолёт в Корею.
Надо было просто игнорировать групповой чат одноклассников, куда меня каждый год в это время насильно приглашали. Но в тот день, из-за того что я снова провалила защиту магистерской диссертации, к которой готовилась как проклятая, почему-то именно эти два слова — «встреча одноклассников» — не выходили у меня из головы.
Вот она, сила идеализации воспоминаний. У меня и друзей-то близких не было, но я вдруг захотела пойти на встречу, которая ничего не даст, — я и сама не понимала зачем.
И вот так, импульсивно, я села на международный рейс. И даже там мне пришлось видеть Квон Гихона. Я и понятия не имела, что моделью на национальном авиалайнере, который я выбрала из-за миль, был он, — это была моя оплошность.
Так Ёрим, даже после апгрейда до первого класса, с грехом пополам завершила неудобный 15-часовой 30-минутный перелёт и наконец приземлилась в Инчхоне. В удачный момент она завалилась в пустом родительском доме, проспала полдня, а затем вышла на улицу даже без макияжа.
Волосы, ещё влажные после душа, которые она просто отряхнула, свободная одежда, которую вытащила из чемодана наугад, пальто и кроссовки — она натянула всё это, сунула ноги и вышла.
Не забыла глубоко надвинуть тёмно-синюю бейсболку, чтобы скрыть половину лица. Всё равно я никого не хотела видеть, так что думала просто промочить горло и вернуться.
Клянусь, я даже не думала, что в таком жалком виде столкнусь там с Квон Гихоном.
На такси, вызванном через приложение, она доехала до оживлённой улочки, где народу было как на всём Сеуле.
Выйдя из такси, где шла реклама какой-то шумной веб-новеллы, она посмотрела на карту в сообщении и увидела, что прямо рядом находится бар с крикливой вывеской и грохочущей музыкой, который она пару раз видела в соцсетях. Подавив невольно хмурящиеся брови, она открыла дверь винного бара, где была назначена встреча.
К счастью, внутри бара было более-менее по её вкусу. Достаточно темно, музыка из динамиков не резала слух. Кто бы ни выбрал это место, он, по крайней мере, не был совсем идиотом.
С такими мыслями она оглядела лица тех, кто уже с красными щеками весело болтал. Удивительное дело. Она думала, что забыла всё, что не снилось даже во сне, но стоило ей увидеть эти смутно знакомые черты, как глубоко запрятанные воспоминания хлынули наружу.
Имя целиком я не помнила, но то, что мы сидели в одной классной комнате, — точно. Странно, что я могла узнать его хотя бы примерно, даже если мы не были особенно близки. Ведь на нас не была та школьная форма, которую мы тогда таскали на себе, будто собственную кожу.
Настроение было странным. Прошло уже много лет с тех пор, как я стала взрослой, а чувства скакали, как в те времена. Без причины раздражалась, но при этом во мне прорастало непонятное даже мне самой ожидание — будто кто-то насильно искривил пространство-время и вернул меня обратно в старшую школу.
«Ой! Ой-ой...»
Кто-то услышал звук открывающейся двери и рефлекторно повернулся в мою сторону. Увидев Ёрим, он сам невольно попытался поздороваться, но тут же снова закрыл рот.
«Вот это правильно!»
Ведь я уже призналась, что у меня нет никаких ностальгических воспоминаний о школьных годах. И Ёрим, с её паршивым характером и кучей нелюбимых вещей, забилась в самый дальний угол длинного стола.
