Для девятнадцатилетнего Му Гана дом всегда был мрачным местом, где таилась тень смерти. Ведь после того случая страх, что кто-то может навредить ему, подобно червю грыз его изнутри. Маленький Му Ган думал, что они с матерью живут отдельно лишь потому, что у вечно занятого на работе отца есть на то веские причины, и, когда лет в десять он наконец узнал, что переезжает к нему, то обрадовался так, словно обрел весь мир.
Мальчишки-ровесники поминутно упоминали отцов так же часто, как и матерей. В мире младшеклассников, где все разговоры сводились к играм и спорту, совместный опыт с отцом значил больше всего на свете. Му Ган довольно рано осознал, что пустота, которую он привык ощущать, вызвана именно отсутствием отца. И теперь он с замиранием сердца ждал, что эта пустота наконец-то заполнится.
Однако первым, что увидел десятилетний Му Ган, когда с большими надеждами переступил порог отцовского дома, оказался залитый кровью труп. Мертвая женщина средних лет, болтающаяся на веревке под потолком. Кровь и слюна стекали по ее лицу, смешивались и расползались по шее — одного этого зрелища хватило, чтобы повергнуть маленького Му Гана в глубокий шок.
После этой ужасающей сцены Му Ган долго скитался по детским психиатрам, проходя терапию, и потребовалось немало времени, чтобы ему стало хоть немного лучше. Ведь стоило ему хоть немного забыться, как появлялся единокровный брат и полным ненависти взглядом возвращал Му Гана к тем воспоминаниям.
— Сегодня в школе показывали фотографии лягушек для препарирования. Говорят, раньше их резали вживую, не знаю, почему сейчас перестали. Уж я-то охуенно бы справился. Я тут подумал: твоя фотка идеально подошла бы как образец человеческого мусора. Ты же мусор с той самой секунды, как зародился в брюхе своей мамаши.
Единокровный брат Му Гана, И Му Хёк, до жути походил на ядовитую змею. Разрез его глаз был почти змеиным, а с языка срывался яд пострашнее змеиного. Единственным его отличием от гадюки, которая по легенде убивает при рождении собственную мать, было, пожалуй, лишь то, что Му Хёк не сам стал причиной смерти матери.
Женщиной, которая повесилась на веревке, привязанной к перилам второго этажа, была родная мать Му Хёка, Чха Хва Ён. Родная мать Му Гана, Син Мён Хи, была любовницей его отца, И Чан Хёна. Чан Хён десять лет вел грязный бракоразводный процесс с законной женой. Выиграв суд с помощью денег, он имел наглость заявить, что забирает сына, Му Хёка, себе. В тот самый день, когда он, вышвырнув Хва Ён словно ненужный багаж, привел в дом Мён Хи и Му Гана, Хва Ён демонстративно повесилась.
С того дня мысли Му Гана целиком занимал вопрос: имеет ли он вообще право на существование. Ему казалось, что он сам — лишь побочный продукт удовольствия, жалкий осадок грязной похоти.
После переезда в дом отца любые материальные блага доставались Му Гану по первому щелчку. Мать, Мён Хи, давала ему всё еще до того, как он успевал о чем-то попросить. Однако внутри он пустел с каждым днем. По ночам его мучили кошмары, часто приводившие к приступам, а когда его посадили на тяжелые психиатрические препараты, он и вовсе разучился выражать эмоции. Поэтому маленькому Му Гану приходилось заучивать нематериальные чувства исключительно в теории. Отрицая собственное существование, он постепенно становился бесчувственным ко всему на свете.
— Какой из тебя на хер человек. Ты просто мусор, выродок шлюхи. Разве не так?
Разница в возрасте у них составляла всего четыре месяца, поэтому Му Хёк и Му Ган всегда учились в одной параллели. С началом переходного возраста Му Хёк осыпал брата страшными оскорблениями, стоило чему-то пойти не так, а Му Ган всё сносил в полном молчании. Отец, ставящий компанию превыше дома, и мать, чей график казался плотнее, чем у знаменитостей, были для Му Гана родителями лишь на словах. Тем временем словесные нападки Му Хёка вполне ожидаемо переросли в побои.
Обычно Му Ган всё терпел, но порой не выдерживал и давал сдачи. Как ни странно, каждый раз отец принимал сторону Му Хёка — оправдывая это тем, что старший сын его «больное место». Переходный возраст должен бурлить как тайфун, но Му Ган словно жил в иссохшей пустыне. В мире, где не было ни ветра, ни дождя, ни даже солнечного света, и всё вокруг лишь сухо шелестело. Изнуренный этой безжизненной реальностью, Му Ган не выдержал и выполнил просьбу Му Хёка, больше похожую на угрозу.
— Я дам тебе последний шанс пожить по-человечески. Просто заткнись и сиди безвылазно в Мупхёне. И тогда смерть моей мамы... считай, мы квиты.
Му Ган согласился, прекрасно понимая: заявления Му Хёка о том, что он прощает его за мать, — полный бред. Он пошел на это из-за смутной надежды: если он покорится хотя бы сыну Хва Ён, быть может, удастся вырваться из-под гнета ее мстительной тени?
Лишь бы избавиться от кошмаров, мучивших его каждую ночь с десяти лет. Лишь бы хоть разок поспать спокойно. Эта призрачная надежда и привела его в Мупхён. Но даже выбравшись из дома, напоминавшего кромешный ад, Му Ган по-прежнему больше думал о смерти, чем о жизни. Пока не встретил У Рим.
Это случилось после жестокой драки с Му Хёком, который приперся к нему домой в Мупхён и снова начал осыпать его проклятиями. Му Ган ушел и брел куда глаза глядят. Хоть и стоял март, шел снег, и тело, казалось, промерзло насквозь. Но он всё равно шел. Лучше бы мне просто замерзнуть тут насмерть... Выйдя на какую-то горную тропу, он бесцельно брел вперед, пока не наткнулся на заброшенный дом.
Дом, в котором давно не было людей, снаружи выглядел паршиво, но двор казался довольно просторным — видимо, когда-то это была неплохая вилла. Му Ган подошел к мраморной лестнице, чтобы присесть и выкурить сигарету. Но вдруг уловил чье-то присутствие и зашел внутрь.
Там была У Рим.
Бледная девчонка с покрасневшим носом, притопывающая от холода и сжимающая в руках спичку.
— Здесь мое убежище. Но могу пускать и тебя. Приходи сюда прятаться, когда тебе больно и тяжело. Я и лекарствами поделюсь. У меня есть мази и от ран, и от синяков.
После мордобоя с Му Хёком его лицо было в синяках, и она, увидев это, кажется, всё поняла по-своему. Решила, что его избили родители. И это было не такое уж плохое заблуждение. Да и объяснять всё было лень.
В тот день, увидев в синяках лицо У Рим, Му Ган всё интуитивно понял. У Рим тоже жила в похожей пустыне. Но в ее пустыне рос цветущий кактус. Были и дождь, и солнце. А значит, ее мир разительно отличался от его собственного. И этот мир начал ему нравиться. Так ему полюбилась У Рим, полюбился ее мир. Сменился сезон, затем второй, а его чувства росли так стремительно, что он уже не мог с ними совладать.
— Почему ты ведешь себя со мной по-разному здесь и в школе?
Спросил Му Ган в начале лета, встретившись с ней в убежище. Ему было обидно, что в школе она намеренно держалась от него на расстоянии.
— Когда это?
— Скажи честно.
— Ай, ну... Если поползут слухи, и тебе, и мне это выйдет боком. Только и разговоров будет, что выпускники шуры-муры крутят.
— А мы сейчас встречаемся?
— Нет! Я не о том! Просто, если мы и в школе будем вести себя как здесь, ребята начнут выдумывать всякую чушь, чтобы нас свести... В общем, терпеть такое не могу.
— Тогда почему в убежище ты ко мне так хорошо относишься?
— Нам с тобой... обоим не хватает тепла.
У Рим призналась: раз уж им обоим не хватило тепла в том возрасте, когда расти в любви должно быть естественно, то хотя бы она хочет быть к нему доброй. Сказала, что ей больно видеть, как они похожи в своих страданиях. И что добрые слова порой лечат раны лучше любой мази.
От слов У Рим Му Гану и впрямь казалось, будто в самых глубоких уголках его души всё начинает заживать.
— Это место похоже на крепость, отсюда не просочится ни один секрет. Поэтому давай хотя бы здесь будем друг другу по-настоящему близкими друзьями. Идет?
Му Ган кивнул, а про себя подумал, что они с У Рим никогда не смогут быть просто друзьями.
Му Гану было по душе то заблуждение, в котором она пребывала на его счет. Поэтому он даже не собирался разубеждать ее. Разумеется, жизнь, лишенная тепла, была не выдумкой, а чистой правдой. Му Ган предпочел остаться рядом с У Рим, продолжая притворяться сыном, страдающим от побоев жестоких родителей.
Горный домик, который для остальных был лишь руинами, для них двоих стал отдушиной. В ясные дни они занимались за столиком под пляжным зонтом, а в дождливые — жарили блинчики с зеленым луком, варили разный рамён и зубрили уроки вместе.
До встречи с ней мир Му Гана был абсолютно бесцветным. Но стоило ему увидеть У Рим, как в его мире словно распускались цветы. Вокруг разливались красные, желтые, свежие зеленые краски. Познав этот цветущий мир, Му Ган подумал, что, возможно, эта жизнь всё-таки стоит того, чтобы её прожить.
Она становилась для него чем-то куда большим, чем просто первая любовь. Она стала для него глотком воздуха, движущей силой, заставляющей смотреть в будущее. Вылупившись наконец из скорлупы, Му Ган глубоко запечатлел У Рим в своем сердце. Он рано осознал: даже если она его отпустит, он никогда не сможет её забыть.
До вступительных экзаменов и выпускного оставалось совсем ничего. И в душе Му Гана нарастала странная тревога. Другие ребята нервничали из-за приближающихся экзаменов, но тревога Му Гана была совершенно иной. Ему казалось, что неумолимо приближается день, когда он отдалится от У Рим.
Им У Рим была красивой сама по себе, но когда ела — становилась красивой до безумия. Сегодня она ела жареные в масле блинчики, и оттого ее и без того притягательные красные губы блестели еще сильнее. Глядя на У Рим, жующую золотистый блинчик с пекинской капустой, он не выдержал и спросил:
— Тебе можно будет встречаться только после выпускного?