Онлайн чтение книги Клятва Белого Лотоса White Lotus Covenant
1 - 19

— Тогда я сама куплю одну…

Я взяла простую латунную шпильку без украшений, но тут же лишилась её.

— Э-э, если ты будешь носить такую дешевку, что станет с моим авторитетом?

Пэк Сын Джо с отвращением положил латунную шпильку на место и, не дав мне даже возразить, потащил меня из лавки. Вынужденная идти с ним в ногу, подталкиваемая силой его руки, обнимающей мою талию, я возмутилась:

— Господин, разве вы не обещали купить мне шпильку?

— Обещал. Но мне ничего не понравилось.

— Поэтому я сказала, что куплю то, что нравится мне, но почему вы и это запретили?

— Ха, ты собиралась воткнуть в голову палочку для еды? Я так беспокоился за твой вкус, что остановил тебя. Чем тратить деньги на такое, лучше купи и поешь тянучек.

Он указал веером на торговца сладостями, вокруг которого толпились дети. Относится ко мне как к сопливому ребенку? Когда я сердито посмотрела на него, «благородный господин» лукаво улыбнулся, прищурив глаза, и продолжил путь.

Ох, скорее бы вернуться в канцелярию. Как только вернусь, спрячусь на кухне, куда мужчины-янбаны боятся заходить, чтобы не потерять мужское достоинство.

Я твердо решила и поспешила вперед, но... Сладкий запах, принесенный ветром, невольно поколебал мою решимость, и я повернула голову.

Лавка сладостей. Разноцветные югва и блестящие якгва приковали мой взгляд.

В беззаботном детстве я не знала, насколько они дороги, и ела их постоянно, как обычные закуски. Только когда мне стало выпадать счастье съесть кусочек с чужого стола, я до боли в сердце осознала, как драгоценно растили меня родители.

Я хотела бы отплатить им за эту милость, но теперь единственный путь сыновней почтительности — это принести головы врагов на их могилы. Но путь мести перекрыт из-за этого человека...

Я искоса взглянула на мужчину, который был то ли врагом, то ли благодетелем. Сладкий аромат сладостей хоть ненадолго успокоил мою истерзанную душу.

Сладости были так красивы и изящны, что даже просто смотреть на них поднимало настроение. Поэтому, даже не имея возможности купить, я иногда заходила посмотреть на них, когда выбиралась на рынок.

Сейчас я прошла мимо, не останавливаясь. Я сопровождаю господина. Если хозяин не останавливается, слуга не может остановиться по своей воле.

Но стоило мне подумать об этом, как шаги господина резко замерли.

— Лавка сладостей.

— Не нужно.

Он был человеком, который ненавидел сладкое. Так что моему господину там делать нечего.

Неужели теперь он полюбил сладкое?..

Пэк Сын Джо первым вошел в лавку широким шагом. Я, невольно последовавшая за ним, увидела, как он подал мне знак глазами.

— Выбирай.

— Для чего они вам?

Такие роскошные сладости обычно подают на поминальные или праздничные столы. Если мужчина, ненавидящий липкие сладости, ищет их, то мне пришло в голову только такое применение.

— Странные вещи спрашиваешь.

Но он ответил так, словно мой вопрос был нелепым.

— Собираюсь положить их тебе в рот.

Мне? С глазами испуганного кролика я спросила:

— Вы покупаете их для меня?

Бесстыдство — это заразная болезнь? Похоже, походив с ним, я тоже заразилась наглостью.

Но если подумать, в чем тут бесстыдство? Если богатство, которое он накопил, построено на моей жертве, то в этом есть и моя заслуга, и мне полагается доля. Я имею полное право требовать.

Конечно, он вряд ли покупает их с такой мыслью.

— Разумеется. Будет неприятно, если ты обменяешь мою шпильку на тянучки.

— Не беспокойтесь. Пока сладости, купленные господином, не закончатся, ваша драгоценная шпилька не превратится в тянучку.

На мою дерзкую угрозу, что он должен покупать мне сладости не только сегодня, но и впредь, он весело рассмеялся. На самом деле, Пэк Сын Джо принимал всё, как бы далеко я ни заходила, поэтому я становилась всё смелее. Не знаю, не выйдет ли мне боком такая наглость.

В душе я беспокоилась, но руки были заняты выбором. От блестящих якгва и мэджакгва до югва и канчжон, которые бывают только на пирах, и даже сушеной хурмы с орехами, которую я видела впервые. Я сметала всё, что попадалось на глаза.

Этого хватит, чтобы спрятать во флигеле и долго-долго лакомиться вместе с Нан Силь и Мору.

С волнением прижимая к груди тяжелый узел со сладостями, я вышла из лавки, и мой милосердный господин, рассекая веером воздух рынка, спросил:

— Ну, где теперь будем опустошать мои закрома?

— Мне этого достаточно, господин.

Я сказала это не из вежливости или внезапно проснувшейся совести, а искренне.

— Вы, должно быть, устали, давайте вернемся в канцелярию.

— Зачем? Давай гулять, пока не надоест до тошноты.

От этих шокирующих слов я опешила и только моргала.

Неужели болезнь ударила ему в голову?

Иначе как человек может так измениться?

Или это действительно смертельная болезнь?

Говорят, перед смертью люди меняются.

Орабони Сын Джо, которого я знала, считал бессмысленную трату времени грехом. К тому же он ненавидел шум и суету, так что рынок вызывал у него отвращение.

Я же была полной противоположностью и любила эту живость. Поэтому я часто тайком выбиралась из дома только с Мору и бродила по рынку.

Однажды, услышав, что приехала труппа бродячих артистов с невероятными талантами, я не удержалась и снова ускользнула из дома. Зачарованная блестящим мастерством мужчин, я стояла в толпе, забыв даже о тающей во рту конфете, когда вдруг сквозь этот гам пробился холодный голос за моей спиной.

Когда я исчезала, все домочадцы разбегались искать меня, но первым меня всегда находил брат Сын Джо.

Я верила, что это знак его чувств. Что он отчаяннее всех ищет меня в этом мире и знает меня лучше всех. И что орабони на самом деле тоже любит меня.

Я сбегала из дома еще и по этой причине. Мне до боли нравилось видеть его взволнованное лицо, когда он искал меня. Это было лицо, которое я могла увидеть только в такие моменты.

Обычно, поймав меня, он стирал с лица следы волнения и отчитывал меня холодным, ровным голосом, как посланник загробного мира. Но почему-то в тот день он был в ярости, как разгневанный король ада, и обрушился на меня с громоподобным криком.

— Как смеет девица из благородного дома смешиваться с уличным сбродом на рынке! И ради чего — чтобы смотреть на фиглярство мужчин, развращающих нравы! Ты что, решила опозорить учителя?!

Брат был так страшен в тот момент. Загнанная в угол безлюдного переулка, я не выдержала его ледяного крика и всхлипнула.

— Чего ты плачешь, будто что-то хорошее сделала!

— Ик!

Когда я от испуга икнула, он вздохнул, словно пораженный моей глупостью.

— Благородная девица с открытым лицом...

Цокнув языком, брат вдруг протянул мне шелковую ткань, висевшую у него на руке. Это были ссыгэчхима, завесы для лица. Очевидно, он догадался, что я буду разгуливать с открытым лицом, и захватил её из дома.

— Орабони так заботится обо мне, что сердце трепещет...

— Я взял её, потому что мне стыдно за тебя.

— ...

Пока я с помощью Мору набрасывала ссыгэчхима, брат резко отвернулся. Смотреть, как женщина поправляет одежду, было против правил приличия.

Брат Сын Джо и тогда был высоким и красивым мужчиной. Запахивая шелковую накидку и украдкой поглядывая на него, я поняла, что орабони тоже на что-то смотрит украдкой.

Его взгляд то поднимался, то опускался, следя за канатоходцем, прыгающим на канате. Выглянув, я увидела лицо брата: от его недавней ярости не осталось и следа, он был заворожен зрелищем.

— Удивительно, правда? Раз уж мы здесь, давайте посмотрим еще немного, орабони.

Он вздрогнул, как ребенок, пойманный за шалостью, и тут же снова надел маску чопорного ученого.

— Что удивительного в этой вульгарной шайке. Мне не интересно. Пойдем.

Лжец. Ты тоже хотел посмотреть.

После потери родителей орабони Сын Джо изменился. Раньше он был просто серьезным ребенком, но в одночасье попытался стать взрослым, несущим на плечах все тяготы мира. Мне, даже в моем детском возрасте, было жаль орабони Сын Джо, который, казалось, слишком сильно бичевал и сковывал себя.

Ему не обязательно было жить так сурово.