Контент удален!

1 - 23

— …Вы точно в порядке?

В памяти всплыл силуэт женщины: бросив на него обеспокоенный взгляд, она повернулась и пошла прочь. Она шла неловко, словно всё ещё ощущала последствия их близости. И вместе с тем он ощутил острое желание схватить её за руку и усадить обратно.

Ведь на самом деле он был совсем не в порядке.

Ему хотелось признаться: все те молитвы, что он твердил про себя, пока ласкал её и в конце концов расстёгивал ремень, оказались совершенно бесполезны. Теперь же он понятия не имел, как усмирить это бесстыдное чудовище в одиночку.

— …Проклятье.

В тот миг, когда в паху снова непотребно шевельнулось, у Аселина невольно вырвалось ругательство. Зажмурившись, он принялся твердить про себя священные догматы. Однако член, так и не получивший разрядки, теперь с яростной силой упёрся в ткань штанов, словно на этот раз ни за что не собирался отступать.

— Ха-а…

Ощутив, как ткань штанов снова натянулась до предела, Аселин устало провёл ладонями по лицу. На его лице на миг мелькнуло сомнение, но длилось оно недолго.

Аселин мог поклясться: он ни разу в жизни не позволял себе подобного в шатре. Пока отряд не вернулся в лагерь в полном составе, операция не считалась завершённой, а значит, потакать личным слабостям было некогда — по крайней мере до тех пор, пока последний рыцарь не вернётся в строй. Тем более когда прямо снаружи стоят на часах его собственные подчинённые.

Опуститься до столь постыдного занятия… Имеет ли он вообще право зваться заместителем командира святых рыцарей? Ведь на этой должности положено служить примером для каждого рыцаря.

— М-м.

Стоило расстегнуть ремень, как возбуждённый член освободился от тесной ткани. Едва пальцы сомкнулись вокруг него, как плоть нетерпеливо дёрнулась, словно только этого и ждала. Аселин стиснул зубы, боясь издать хоть единый звук, и его веки мелко задрожали.

— Похоть равносильна греху. Разве есть для дьявола более простой путь, чтобы совратить человека?

Лукс возглавляла орден и высоко ценила добродетель воздержания, поэтому самоограничение всячески поощрялось. Строгого запрета на плотскую близость или брак не существовало, однако среди консервативных священнослужителей негласно приветствовалось сохранение целомудрия.

К тому же женскую наготу Аселин видел далеко не впервые — в конце концов, плотская близость не находилась под строгим запретом. Женщины с давних пор то и дело оказывали ему знаки внимания, поэтому он рано понял: его внешность с лёгкостью располагает к себе людей. В него часто влюблялись, многие предлагали руку и сердце, а порой доводилось выслушивать и тайные признания от мужчин.

И он мог поклясться, что за всё это время ни разу не дрогнул. Напротив, хладнокровно отталкивая женщин, которые срывали с себя одежду и бросались к нему, он лишь снова и снова убеждался в правоте наставлений ордена. Поддаться похоти, забыть о всяком стыде и обнажить тело — разве может быть более коварная уловка дьявола? Те, кто бросался к нему, были несчастными, невежественными созданиями, одурманенными нечистым. Единственное, что можно было испытывать к этим глупцам, — жалость, но никак не вожделение.

Теперь Аселин ещё отчётливее понимал: похоть — грех. Если и дальше вкушать подобное наслаждение, не устоит никто. Ведь стоило ему лишь на миг прикоснуться к этому, как он сам опустился до столь грязного поступка.

Какое… уродство…

— «Уродливым» я назвал сам поступок, а не вас. Вне зависимости от моих личных чувств, вас даже с натяжкой нельзя назвать уродливой.

И это было чистой правдой. Во всяком случае, уродливой Либитину назвать было невозможно.

— …

Аселин поморщился. Не успел он опомниться, как разум вновь оказался в плену воспоминаний.

Её тело оказалось куда миниатюрнее, чем он ожидал. Но при этом вовсе не костлявым — просто маленьким и мягким. Её грудь, помещавшаяся у него в ладонях, была такой невообразимо нежной, что он боялся сжать её слишком сильно — ведь прежде он никогда не касался ничего подобного. Очертания косточек, едва заметные под кожей, казались удивительными и непривычными. А к влажной, горячей коже было приятно даже просто прижиматься.

А что творилось у неё между ног? От промежности, намокшей от его ласк, исходил резкий, дурманящий запах. Ему было настолько любопытно, что он едва не уткнулся туда носом.

Когда же он раздвинул плотно сомкнутые губы и осторожно ввёл палец, наваждение лишь усилилось. Впервые коснувшись горячих, податливых, складчатых внутренних стенок, он опешил настолько, что рефлекторно отдёрнул руку. Сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди, а член в штанах разбух до боли. Когда же он погрузил палец до самого основания, у него перехватило дух от благоговения перед таинством человеческого тела.

Как внутри человеческого тела может существовать столь тёплое место? И вправе ли он был вообще проникать туда пальцем?

А уж когда он вогнал туда свой член, это ощущение и вовсе лишило его рассудка…

— …

Сжатые губы мелко подрагивали. Сам того не замечая, он всё быстрее надрачивал член. С головки уже сочилась прозрачная смазка. Напряжённая плоть требовало вовсе не этой грубой дрочки, а совсем другого: куда более тёплого и мягкого — того самого потаённого лона, укрытого между бёдер Либитины.

Грубо, без всяких ухищрений вколачиваться в неё — вот и всё, на что он был способен. Однако каждый раз, когда он жадно всаживал член до самого основания, Либитина стонала, высовывала язык и тяжело ловила ртом воздух. Словно вторя её возбуждению, складчатые стенки лона плотно обволакивали и сжимали его плоть. Мышцы сжимались при каждом его движении, распаляя весь член и начисто лишая рассудка.

Неужели она сожрёт меня целиком? Неужели эта женщина — на самом деле воплощение дьявола, явившееся совратить меня?

— Ха-ах!

Её сладострастные стоны звучали для него слаще дивной песни, а смешанный запах её кожи и близости дурманил его. Одурманенный неописуемым экстазом, он двигал бёдрами словно заворожённый. Раскрасневшиеся щёки манили, а её нетерпеливые просьбы казались невыносимо милыми. И мимолётные мысли о том, что она может быть демоном, в мгновение ока перевернулись с ног на голову.

Какой ещё демон? Она, позволившая столь упоительную близость, была истинным воплощением бога. Это место было раем, а это наслаждение — радостью, дозволенной самим богом.

Если бы он не заметил, как стремительно остывает пылавшее тело Либитины, то так и продолжал бы в плену этого наваждения без конца вколачивать в неё член.

Шлёп-шлёп-шлёп!

Свой голос он ещё мог сдержать, но заглушить влажные, чавкающие шлепки было не в его силах. Звуки были едва слышны, но Аселина всё равно терзал страх: вдруг они долетят до подчинённых снаружи или даже до Либитины, спавшей в соседнем шатре?

Пусть он уже и стоял перед ней обнажённым и возбуждённым, но тогда это диктовалось исключительно необходимостью. Сейчас же всё было иначе — он попросту сдался похоти. При мысли о том, что она узнает об этом и поднимет его на смех, накатывал стыд такой силы, какого он не испытывал ни разу в жизни.

Но куда страшнее было возбуждение, накатывавшее следом за этим стыдом. Как бы она отреагировала, увидев его лицо, искажённое гримасой упоения одной лишь плотской усладой?

Быть может, в ней тоже воскресли бы те ощущения? Те чувства, от которых её щёки алели, а дыхание сбивалось? Не охватило ли бы её возбуждение вновь при одном воспоминании о том, как беспомощно она таяла под ним?

— А-ах!

Тот миг, когда она под ним, постанывая в такт его напористым толчкам, сорвалась на вскрик и забилась в оргазме. Дрожащие губы, пылающая шея, вздымающаяся грудь с затвердевшими сосками и бёдра, что судорожно дрожали, крепко сжимая его тело.

И в противовес этому — поразительно быстро остывавшее тело и белая, хрупкая шея, которую так нестерпимо хотелось искусать…

— Кх…

Хоть он и стиснул зубы, из горла всё же вырвался сдавленный стон. От запоздалого оргазма член конвульсивно задёргался, вздувшись толстыми венами. Семя, выплескивавшееся судорожными толчками, сплошь перепачкало и его, и руку.

В шатре повис характерный запах. Запах близости с Либитиной казался ему упоительным, собственный же вызывал лишь отвращение.

С семяизвержением силы разом ушли, и Аселин ослабил хватку. После последних толчков член слегка опал. Впрочем, до конца он так и не опал, оставшись полувозбуждённым — словно одной разрядки ему было мало.

С каменным лицом Аселин вытер испачканный член и руку. Затем резким движением натянул и оправил штаны. Сердце всё ещё бешено колотилось.

Это было до отвращения горячее, тошнотворное ощущение.

Воспоминание о первом опыте оказалось настолько сокрушительным, словно оставило шрам, который не исчезнет до конца жизни.

1 - 1 03.10.26
1 - 2 22.10.26
1 - 3 22.10.26
1 - 4 22.10.26
1 - 5 22.10.26
1 - 6 22.10.26
1 - 7 22.10.26
1 - 8 22.10.26
1 - 9 22.10.26
1 - 10 22.10.26
1 - 11 22.10.26
1 - 12 26.10.26
1 - 13 26.10.26
1 - 14 26.10.26
1 - 15 03.11.26
1 - 16 03.11.26
1 - 17 03.11.26
1 - 18 новое 21.11.26
1 - 19 новое 21.11.26
1 - 20 новое 21.11.26
1 - 21 новое 21.11.26
1 - 22 новое 21.11.26
1 - 23 новое 21.11.26
1 - 24 новое 21.11.26
1 - 25 новое 21.11.26
1 - 26 новое 21.11.26
1 - 27 новое 21.11.26