Контент удален!

Это было невероятно.

Ивон смотрел в окно и проглатывал слова, вертевшиеся на языке. Нахальный ответ Уён всё ещё бурлил в его голове, даже когда он вернулся в офис.

«Ню-модель... один раз... пожалуйста, аджосси.»

...За всю жизнь он слышал многое, но такое — впервые.

Начальник Хонён, который клал перед ним документы, был на удивление тих. Казалось, даже этот опытный секретарь с 15-летним стажем, видавший всякие типы людей, был шокирован этим предложением.

Увидев, что Ивон вертит в руках ручку, Хонён осторожно спросил:

— Вас беспокоит то, что вы услышали в общежитие?

— Нет. Всё в порядке.

Хонён, как будто ожидал этого ответа, пожал плечами и усмехнулся. «Всё в порядке» Ивона было для него фальшивой купюрой.

— Но ведь вы довольны, правда?

Вот как? Значит, Хонён был не шокирован, а только я был?

Ивон усмехнулся и взял верхний документ. Но сколько он ни вглядывался, текст не доходил до сознания. Он вертел ручку и в конце концов закрыл папку.

Он чувствовал себя странно. Будто его вскружили, но это не было неприятно — смешанное чувство.

— Хонён, принеси-ка тот блокнот Уён с рисунками.

— «Ню-модель»...? Не знаю. Это будет сложно.

Ивон тогда смог ответить спокойно благодаря своей привычке сдерживать эмоции. Тот факт, что Уён говорила только с ним, и её неожиданная смелость тоже сыграли роль. Судя по звуку сдерживаемого дыхания за спиной, Хонён был так же удивлён, как и он.

Её чёрные глаза опустились вниз. Он как будто слышал разочарованный голос: «Вы сказали, что сделаете всё, что сможете...».

— Как бы ни был это подарок, если дающему не по душе, он не может его дать. Ты бы тоже не согласилась, если бы кто-то попросил тебя о таком.

— Да, это правда... Может, у вас много шрамов и синяков? Поэтому?

Уён ответила упавшим голосом. Ивон вздохнул и покачал головой. Её ход мыслей был не просто особенным — за ним трудно было угнаться.

— Нет, я просто не хочу показывать своё тело. Я даже дома не ношу майки или шорты.

— Тогда вы можете спрятаться и показать только мне. Всё равно я не буду показывать никому — сразу отдам вам.

Уён не думала, что сама тоже «другой человек». Она наклонила голову и тихо спросила с сожалением:

— Аджосси, вы дома тоже не носите майки или шорты?

— Почему тебя это интересу... Не ношу.

Ивон всегда был полностью одет, даже дома. Так было с детства. В доме часто бывали посторонние, воспитание было строгим, но самоконтроль был самым жёстким. Он не мог представить, чтобы даже дома он ходил без рубашки или в одном белье. Он никогда не считал это странным.

— А летом не жарко?

— Кондиционер работает, так что нормально.

— Вы не плаваете?

— В закрытом купальнике.

С каждым ответом он чувствовал себя всё глупее. Молчаливые взгляды становились всё страннее. Он как будто слышал, как она думает: «Что за странный аджосси?»

— А как же вы встречались с девушками, аджосси?

В этот момент он потерял дар речи. Можно было считать, что ему повезло, что она не спросила напрямую: «А как у вас вообще секс?»

Ивон хотел было показать, что вопрос переходит границы, но промолчал. По крайней мере, сейчас важно было вытащить наружу всё, что накипело у неё, а не учить её манерам и этикету. Он знал, что исцеление важнее коррекции поведения.

И, главное, он не мог на неё злиться. Тогда она, такая пугливая, сразу расплачется, а ему было особенно тяжело видеть её слёзы.

— Давай закроем эту тему. Не понимаю, зачем тебе рисовать с натуры такого человека, как я, когда есть много красивых моделей и актёров?

— Что? Вы не понимаете? Вы правда не понимаете такую очевидную вещь?

Она проигнорировала его просьбу «закрыть тему» и моргала с недоверием. Ивон чувствовал себя так, будто его ударило громом. С чего бы быть моделью для ню — это очевидно?

— Аджосси, вы... когда смотрите в зеркало после душа...

Разговор начинал уходить в совершенно непредсказуемое русло.

— Смотрю.

— Вам не кажется: «О, как я хорош, как строен, как красив»?

— Не кажется...

Девушка, которая минуту назад плакала ему в рубашку, теперь дерзко вскинула брови. Ивон невольно запнулся. Когда страх исчез, её реакция стала молниеносной, прямой и честной. Её звонкий голос взлетел:

— Как вы можете быть таким бесчувственным к своему телу?

— Ч-что?

— Вы должны быть благодарны! Вы что, совсем не замечаете, что в зеркале отражается такой высокий, с соотношением лица и тела 1:7, и с идеальным золотым сечением 5:8? Когда вы смотрите в зеркало, разве вы не думаете: «О, кто этот красавчик, о, о, кто этот стройный мужчина с идеальными пропорциями?»

— А, нет, не думаю, постой, послушай, Уён, госпожа Чин Уён, это...

— Не говорите, что нет! Это ненормально! Аджосси, из всех парней и мужчин, которых я видела за двадцать лет, у вас самое лучшее тело, отличная мышечная масса, и лицо очень красивое! По сравнению с вами все остальные — просто тощие скелеты!

Пф-ф! Сзади раздался смех. Хонён, прикрыв рот, поспешно отвернулся. Ивон, столкнувшийся с такой ситуацией впервые, сдался:

— А, да, я знаю, что я... немного красивый.

Пот со спины тек ручьём, а Уён, подняв голову, настаивала:

— Тогда почему вы не признаёте это и уходите от ответа?! Если красивый — значит красивый. Если хорошо сложён — значит хорошо сложён. Человек должен уметь признавать факты

— Так нельзя, это выглядит самонадеянно и высокомерно.

— А разве притворяться скромным не выглядит ещё более самонадеянно и высокомерно?

— Это не притворство, человек должен быть скромным по природе.

— Скромность делает из тебя глупца, и всё. К тому же, если красивый человек знает себе цену — это не высокомерие, а признание факта и обоснованная уверенность. Так что ничего страшного.

— Ты что, исповедуешь культ внешности? Надо судить о людях справедливо, зачем дискриминировать по внешности?

— А разве судить по внешности несправедливо? Тогда судить умного человека за то, что он хорошо учится, — это справедливо? А человека с красивым голосом за то, что он стал оперным певцом? А родиться в хорошей семье, быть любимым и счастливым — это справедливо? Если так рассуждать, то что в мире вообще справедливо?

— Внешняя красота недолговечна. По-настоящему долговечна только внутренняя красота.

— Ой, да что ж вы всё как дедушка восьмидесятилетний говорите! Такой красивый человек, как вы, вместо того чтобы слышать «цветущий мужчина», слушает «зануда» и «старпёр» — разве это не трагедия?

Ивон, потрясённый, открыл рот и не мог ответить. Уён, заметив это, виновато отвела взгляд и осторожно сменила тему:

— Аджосси, вы сами мне говорили: Бог дал вам талант к рисованию. Значит, вам он дал внешность. В современном мире внешность и фигура — это и есть главный талант, разве нет?

Умудряясь следить за реакцией, она всё равно выкладывает всё, что думает. Как только она начинает говорить, её мысли вырываются наружу без фильтра — и последствия бывают непредсказуемыми. Ивон решил, что можно не волноваться о том, сможет ли она свободно общаться с друзьями.

— И Бог свёл двух людей с подарками в судьбоносной встрече! Зачем? Чтобы я рисовал идеальный подарок — идеальную фигуру! Если вам стыдно, можно прикрыть только самые интимные места, ведь так?

Ивон чувствовал, что его мозг превращается в картофельное пюре. Это выходило за рамки наглости и дерзости — он даже не мог злиться. Неужели у неё всегда был такой характер? Словно у неё раздвоение личности — разница «до и после» была поразительной. Хонён за его спиной зажимал рот и изо всех сил сдерживал смех.

Это ведь не смешно...

Чёрт. Ивон опустил голову, прикрыл рот и несколько раз кашлянул. Но, так сильно сдерживая смех, его плечи дёргались. Ещё минуту назад он чувствовал лишь жалость и торжественность, а теперь казалось, что его околдовали.

Как и многие гениальные художники, Уён, похоже, не умела останавливать любопытство или мысли на разумной границе — она позволяла им разрастаться безудержно. У неё не было понятия «зоны безопасности» — казалось, она наблюдает издалека, а потом внезапно вторгается.

К тому же Уён не умела говорить «как принято» или «вежливо, в рамках приличий». Она либо полностью закрывалась, либо выплёскивала всё, что думала. Было ли это врождённым или результатом нестабильной домашней обстановки — неизвестно. Но сто раз лучше, чем молчание, хотя он и задавался вопросом, стоит ли позволять ей так себя вести.

— Поэтому, аджосси, вам нужно только один раз. Это займёт недолго. Фотографии не нужны. Я никому не покажу, только нарисую. Как только закончу — сразу отдам. Клянусь. Тело, которое превосходит Венеру, Лаокоона и Давида по качеству — нет, пропорциям и объёму, — не запечатлеть его — это преступление.

Ивон задумался. Слова Уён были резкими, но намерения не были злыми. Если отбросить предубеждения, будто её интерес продиктован чем-то иным, а не  симпатией, в них читалась лишь прозрачная страсть художника, который хочет рисовать красоту тела.

Среди художников, одарённых Богом, было немало тех, кто был одержим красотой плоти. Они жадно запечатлевали молодость и красоту своих натурщиков. Ивон считал, что откровенное восхищение человеческим телом, которое можно увидеть в работах греческих, римских, ренессансных и неоклассических художников, также является хвалой мастерству Бога, создавшего человека.

Несколько веков назад некоторые юноши получали вечную молодость и бессмертную красоту только потому, что были моделями для гениальных художников. Теперь такой шанс выпал и ему. Разве он не думал, что даже без ослепительного таланта можно купить его за деньги и, привязавшись к этому таланту, оставить имя в вечности?

Да, если бы он мог гарантировать, что работа будет такого уровня, и если бы это было частное собрание, и если бы это была не полная нагота...

Может быть, если зажмуриться...

Внезапно Ивон очнулся. Он не мог поверить, что чуть не кивнул. Смущение и стыд были вторичны — если просочится хоть слух о том, что он позировал обнажённым, это будет конец.

...Я сошёл с ума.

— Спасибо за лестный отзыв, но всё же нет. Давай закроем тему.

Маленькие губы удивлённо приоткрылись. Уён, которая легко возбуждалась, тут же сникла, как сдувшийся шарик.

Ивон решил, что о подарке на поступление больше спрашивать небезопасно.