Когда отец вернулся после собеседования в школе, из его уст вырвались невероятные слова.
— Твоя классная, ну эта, с длинными волосами, симпатичная учительница, говорила, что там, около Ансона, какой-то Соримский художественный университет, и там есть спецпрограмма поступления только по практике. Сказала, чтобы обязательно подала заявку. Что ты художественный гений.
Возможно, классный руководитель была мудра, а возможно — хитра. Она задела самолюбие отца, который когда-то был членом родительского комитета и любил выставлять себя «папиной дочкой».
— Это льстит, конечно. В любом случае, лучше, чтобы моя дочь была с высшим образованием, чем просто со средним. Если моя дочь поступит, я хоть почку продам, но оплачу учёбу.
В ту ночь Уён плакала так, что подушка промокла насквозь. Она не могла поверить, что отец дал разрешение.
— Уён, ты обязательно должна ехать так далеко? После выпуска это же всё равно какая-то никем не известная школа. Лучше бы ты пошла работать в папин спортзал — люди постоянно увольняются, найти замену тяжело.
В утро выпускного дня рука, торопливо запихивающая в себя еду, застыла от одной лишь фразы матери.
Сегодня был не только выпускной, но и последний день подачи документов в Соримский художественный университет. Отец обещал, что сегодня выдаст сотрудникам праздничные премии и внесёт плату за обучение. Дурное предчувствие ударило по голове, пронзив её насквозь.
— Я узнала, в твоём универе не дают студенческие кредиты? Насколько же школа должна быть никчёмной, чтобы так? Если хочешь оплатить учёбу, придётся выкладывать живые деньги, так?
— Я... я говорила. Говорила ведь...
Уён изо всех сил сдавила голос. Она точно говорила.
— Ну и что? От того, что ты сказала, эти 4,98 миллиона вон за семестр сами с неба упадут, да, а? Отец тоже сказал, что слышал про то, что ни кредитов, ни госстипендии — и что за школа вообще такая?
— И это ведь не конец, только за один семестр 4,98 миллиона, и это не конец, а только начало. В общежитии со второго семестра отсеивают по успеваемости — думаешь, ты там останешься? А если нет — аренда комнаты, еда, карманные деньги, расходы на жизнь, и ещё эти дорогущие материалы... Папа зарабатывает каждый месяц одну и ту же сумму, откуда взять столько денег? Художественное — это для богатых детей.
— Э-э, мам... только этот раз оплати, я, я буду подрабатывать.
— Ох уж эти подработки! Кроме платы за учёбу, только на комнату, еду и жизнь в месяц 1,5 миллиона нужно. Каким талантом ты эти деньги заработаешь? Даже 150 тысяч не заработаешь, не то что 1,5 миллиона!
Горло сдавило. Мать не должна сейчас так говорить. Если она не помогает сбежать, а только шумит и раздражает — отец, который по привычке в приступе гнева может перечеркнуть всё, ещё неизвестно как поведёт себя.
— Нет, но папа же сказал, что отправит...
— Ты такая эгоистка. Тебе всё равно, разорится семья или нет, лишь бы по-своему сделать, да? Правда хочешь, чтобы папа с мамой почки продали? А? Продали, да?
— Я, я верну. Заработаю, потом заработаю и всё верну, мама!
— И каким талантом художники зарабатывают? Художники, актёры, поэты — это же профессии, где умирают с голоду! Ты не знаешь, что ли?
Цоканье языком. Мать обладала удивительным умением — когда она цокала языком, она протягивала «ц-ц-ц-ууу...» и затягивала звук с длинным хвостом. После этого ядовитые бормотания липли одно за другим:
— Вот бессовестная. Больную мать бросает, думает только о своей шкуре. Бессовестная тварь.
Ах, теперь она поняла. Мать с самого начала не собиралась её отпускать. Мать подняла подбородок и заботливо улыбнулась. Голос её стал мягким, как пух.
Слёзы хлынули наружу. Дурное предчувствие на этот раз не обмануло. Нельзя плакать, если сейчас шуметь и раздражать отца — это конец, но из тупо раскрытого рта вырывались всхлипы и хрипы.
— Ай-ай-ай, ну посмотри на неё. Что с лицом? Я ведь тебе добра желаю, говорю? Ну что ты плачешь?
Мать нахмурилась. Она не любила плача, но особенно ненавидела, когда кто-то жевал с открытым ртом. Голос её стал острым, как пучок игл:
— Фу, гадость, закрой рот немедленно... Я сказала, закрой рот и глотай!
— Уён. Просто помогай папе и готовься к госслужбе, а? Госслужба — лучшая профессия для женщины, говорят, замуж тоже хорошо выходят. Вчера вечером я отцу сказала, пусть ты пока работаешь в спортзале, а в свободное время готовишься к госэкзаменам — он сказал, так, наверное, лучше, раз кредиты не дают.
Но слёзы продолжали душить, и рот не закрывался. Брови матери дёрнулись. Нервы матери всегда были натянуты, как скрипичная струна, и она не выносила, когда Уён задевала её. Э-э-э, ы-ы-ы, хы-ы-ы… когда слёзы начали капать в суп мисо, мать замахнулась и пронзительно закричала:
— Чтоб ты сдохла, закрой уже свой рот, у меня барабанные перепонки лопнут! Ах ты сука, почему ты никогда не слушаешься мать?! Я тебе не говорила не открывать рот во время еды?! Говорила или нет?! Какого хрена ты устроила тут представление с рыданиями над тарелкой — аппетит портишь, да?! А! Ты прожуёшь наконец? Слюни текут, блядь! Закрой рот, это отвратительно! Меня тошнит! Мерзкая, мерзкая-а-а! Язык тебе вырву, сука ты этакая! Закрой эту грязную пасть! Пока я тебе рот степлером не зашила-а-а!
В конце концов, нервы у матери сдали, и она схватила Уён за щёку, бешено тряся её.
— Закрой рот! Чего ты, чёртова баба, с утра орёшь?!
Истерика матери мгновенно прекратилась. Отец, мучившийся с похмелья, вылетел из комнаты, пнув дверь. У него было твёрдое убеждение, что если бабы с утра скулят и лают — весь день будет неудачным. Уён, дрожа как осиновый лист, заговорила умоляюще:
— А, пап, се, сегодня последний день подачи документов…
— Дорогая, нет. Я же вчера говорил. Как можно доверить её одну в общагу? Она же на телефон всякую хрень ставила, как ей можно верить? А если она там с какими-то ублюдками свяжется и принесёт в подоле — что тогда?
— Нет, мам, в женскую об….общагу мужики не…не входят, я теперь странные приложения не ставлю. Тогда просто не знала и скачала. Я всё удалила, честно.
Отец нахмурился, но мать была настойчива.
— Дорогой, но художественное — нет. Мне кажется, от рисования она с каждым днём всё больше с ума сходит. Смотри.
Мать достала из-под шкафа покрытый пылью скетчбук и с размаху раскрыла перед отцом. Уён лишь тупо моргала.
...Откуда он там?
Скетчбук, который она давно считала выброшенным. Внутри были рисунки, где она искажала и разрывала на части мать и отца. Уён не понимала, зачем мать его сохранила.
Как и следовало ожидать, лицо отца, листавшего рисунок за рисунком, становилось всё мрачнее.
— Блядь, это что, не психопатка? Ради того, чтобы рисовать такую херню, ты хотела вваливать такие бабки? У нас в доме деньги, что ли, из жопы лезут?
Скетчбук с размаху прилетел в лицо и упал на пол. Отец принялся топтать его ногами.
...Всё кончено.
Слёзы медленно потекли по щекам. Теперь действительно всё. Вот так просто, нелепо и глупо может всё рухнуть.
Мать продолжала заботливым голосом:
— Когда она уже поумнеет? Не знает, что мать с отцом из-за неё сгнивают заживо, только и думает, как бы сбежать из дома и развлекаться… Денег в дом едва на еду хватает, а она, дура набитая, только и знает, что художественное да университет…
— Что там ещё?
В один миг стол с завтраком перевернулся. Бах, ба-ба-бах! По стенам и потолку разлетелась красная суповая жижа, с грохотом посыпались осколки. Мать, побледнев от страха, попятилась.
— Ты чего, дорогой! Зачем стол перевернул… А-а!
— Едва на еду хватает? Ах ты сука, когда ты дома разваливалась и исправно получала по 3 миллиона в месяц — это когда было? У тебя в башке только дерьмо? Блядь, я тебе сейчас башку проломлю, посмотрю, что у тебя там — мозги или моча, а?! Давай, покажи!
Отец схватил мать за волосы.
Когда отец был в хорошем настроении, он был очень нежным, и в округе слыл подкаблучником, любящим мужем и папиной дочкой. Но стоило ему услышать хоть слово, которое могло быть воспринято как неуважение, он тут же взрывался. А мать, когда у неё прорывалась неврастения, частенько наступала на этот спусковой крючок. Каждый раз, когда голова матери моталась из стороны в сторону, из её рта вырывались каркающие звуки.
Уён думала, что побьют её, но искра перекинулась на мать. В такие моменты Уён не знала, что делать. Она не могла вмешаться, не могла убежать — это бы спровоцировало отца, не могла вызвать полицию — тем более. Мысли рушились, голова начинала белеть. В такие моменты она не могла связать и двух мыслей.
Что мне сейчас делать? Д-документы? Н-нужно встретиться с учителем и поговорить? А мать? Если я вмешаюсь, меня тоже побьют? М-может, притвориться, что ничего не вижу, и продолжать заниматься своим делом? Сначала, х-ха, школа? Да, сегодня выпускной, так что надо идти в школу, а потом, ну, с-сначала поесть...
Уён схватила миску с рисом, которая подкатилась к ней, и начала загребать голый рис в рот. Казалось, мысли совсем остановились. Хоть бы кто-нибудь сказал ей, что делать в такой момент. Даже если бы сказали перерезать себе горло ножом, она бы послушалась, лишь бы кто-то сказал хоть что-то. Слёзы капали в миску, и даже без приправ рис казался солёным.
— Всё к чёрту! Ни копейки не дам! Хочешь идти — иди, заработай сама и делай что хочешь!
Отец с грохотом захлопнул дверь и ушёл в комнату. Мать, распластавшись на полу среди осколков разбитых тарелок, начала выть, издавая звуки, похожие на скрежет мела по доске.
Уён на четвереньках доползла до туалета и вырвала съеденный рис. Рвота уже стала привычной и не составляла труда. Поскольку она ела голый рис без приправ, в унитазе не было кровавых следов. В желудке ничего не осталось, но её продолжало мутить, и она снова и снова давилась пустотой.
— Открой дверь! Как ты, тварь, могла есть, когда мать избивают? Из-за тебя мать бьют, а ты жрёшь? Ты вообще человек? Психопатка, ты просто психопатка! Вот так мне дочь досталась, выходи, я сказала...
Др-р-р, др-р-р, всхлип-всхлип. Мать царапала дверь туалета и сдавленно рыдала.
Внезапно Уён вспомнила один из мостов на Хангане — тот самый, что прозвали Мостом жизни.