Контент удален!

Глава 8

«Твоя классная дама — ну, та симпатичная учительница с длинными волосами — сказала, что в академии Сорим, под Ансоном, есть специальный набор, куда берут исключительно по результатам творческого конкурса. Твердила, что ты у нас чуть ли не юный гений живописи, и настоятельно просила не упускать этот шанс».

Классный руководитель оказалась невероятно мудрой женщиной. Она сумела хирургически точно сыграть на уязвленном тщеславии отца, который когда-то числился в родительском комитете и обожал строить из себя образцового родителя перед коллегами.

«Понятно, что это обычная лесть, но всё равно приятно. Как ни крути, для меня куда престижнее иметь дочь с дипломом университета, а не просто с аттестатом школы. Если ты поступишь, девка, я хоть почку свою продам, но оплачу твою учебу».

В ту ночь У-ён выплакала все слезы, насквозь промочив подушку. Осознание того, что отец добровольно выпустил её из клетки, казалось мистическим сном.

— У-ён-а, тебе действительно так необходимо уезжать в эту глушь? — раздался голос матери. — Да и какой толк от этого диплома, если после выпуска никто даже названия твоего университета вспомнить не сможет? Чем так рисковать, просто помогай отцу в его спортивном зале. Оттуда постоянно увольняются сотрудники, новых людей сейчас днем с огнем не сыщешь.

Утренним выпускным днем рука У-ён, лихорадочно запихивавшая в рот остатки завтрака, намертво застыла от этой короткой фразы.

Сегодня был не просто день её школьного выпуска — это был последний день оплаты обучения в академии Сорим. Отец ведь твердо пообещал, что сегодня сначала выдаст сотрудникам праздничные бонусы к Лунному Новому году, а затем сразу переведет деньги за её первый семестр. Черное, удушающее предчувствие сокрушительной волной накрыло её с головой.

— Я тут наведалась в банк и выяснила, что твой университет не входит в программу государственного льготного кредитования. Это насколько же паршивым должно быть учебное заведение? Получается, чтобы оплатить твою учебу, нам придется выкладывать чистые, живые деньги из своего кармана?

— Я... я ведь... говорила вам об этом. Я всё заранее рассказала... — У-ён выжимала из себя голос из последних сил. Она ведь действительно ничего не скрывала.

— Ну и что с того?! Стоит тебе открыть рот, и четыре миллиона девятьсот восемьдесят тысяч вон за семестр сами упадут нам на голову? А?! Твой отец, когда услышал, что ни на образовательный кредит, ни на государственную стипендию рассчитывать нельзя, так и обомлел. Сказал: «Что это еще за притон вместо университета?»

— К тому же это ведь не разовые траты. Четыре миллиона девятьсот восемьдесят тысяч вон — это лишь самое начало, а не конец. В общежитии со второго семестра места распределяют строго по оценкам, ты действительно думаешь, что с твоей успеваемостью сможешь там удержаться? А если тебя вышвырнут, придется снимать комнату, платить за аренду, за еду, давать тебе карманные деньги, оплачивать эти твои баснословно дорогие художественные материалы... Доходы отца ведь фиксированы, откуда нам взять такие колоссальные суммы? Искусство — это удел детей из богатых семей.

— М-мама... Если вы поможете мне только в этот раз, я... я сама найду подработку.

— Подработку, надо же, держи карман шире! Даже если не брать в расчет стоимость учебы, на аренду жилья, еду и жизнь в месяц потребуется не меньше полутора миллионов вон. И каким же образом ты собираешься добывать такие деньги? Ты ведь не то что полтора миллиона — даже пятнадцати тысяч вон самостоятельно заработать не способна.

Горло У-ён сдавили невидимые тиски. Мать не имела права устраивать эту сцену прямо сейчас. Ладно бы она отказалась помочь ей сбежать, но если она продолжить шуметь и действовать отцу на нервы, тот в порыве привычной слепой ярости может в одночасье перечеркнуть всё.

— Нет, но ведь папа сам обещал меня отправить!..

— Какая же ты эгоистка. Тебе плевать, пойдет семья по миру или нет, лишь бы твои паршивые хотелки были исполнены? Нам с отцом что, действительно свои почки вырезать и продать? А? Продать?!

— Я... я всё верну! Я заработаю денег, потом обязательно заработаю и всё-всё верну, мама!

— И каким же образом маратели холстов зарабатывают? Художники, актеришки, поэты — это же самые верные профессии, чтобы сдохнуть с голоду! Ты это понимаешь или нет?!

Раздался характерный, цыкающий звук: ц-ц-ц. Мать обладала удивительным талантом цыкать сквозь зубы, невероятно долго и протяжно растягивая этот звук. А следом за ним, точно осколки разбитого стекла, посыпался сочащийся ядом внутренний монолог:

— Какая же дрянь. Бросает больную мать, только и думает о том, как бы поскорее умыть руки и спасти собственную шкуру. Паршивая девка.

«А-а, теперь-то я поняла». Мать с самого начала вообще не собиралась её отпускать. Она подпёрла рукой подбородок и заискивающе, ласково улыбнулась. Даже её голос стал мягким, словно лебяжий пух.

К горлу У-ён жаркой волной подкатили слезы. Почему дурные предчувствия никогда её не обманывают? Плакать нельзя, ни в коем случае. Если она сейчас поднимет шум и разозлит отца, всё пропадет. Но из её глупо приоткрытого рта упрямо, вопреки воле, продолжали вырываться рваные, судорожные всхлипы.

— Ой-ой-ой, ты только посмотри на неё. Что с твоим лицом? Тебе же добра желают, дура. Разве нет? Ты что, ревешь?

Мать сурово сдвинула брови. Она терпеть не могла звуки плача, но ещё сильнее, до омерзения, ненавидела, когда кто-то открывал рот с недожёванной едой. Её голос мгновенно стал острым, как пучок стальных игл:

— Мерзость какая, немедленно закрой пасть... Живо закрой рот и глотай еду, кому говорят!

— У-ён-а. Просто помогай отцу в спортзале и параллельно готовься к экзаменам на госслужбу, ладно? Для женщины это лучшая профессия, да и замуж потом берут охотно. Вчера вечером я и твоему отцу сказала: пусть девка в перерывах между работой в зале учит билеты, так будет лучше. Тем более кредиты нам всё равно никто не одобрит. Он согласился, говорит, так действительно будет надежнее.

Однако удушающий ком слез настолько распер гортань, что рот У-ён физически не закрывался. Переносица матери судорожно дернулась. Её нервы всегда были натянуты до предела, словно скрипичные струны, и она органически не выносила, когда У-ён выводила её из себя. Когда тяжелые слезы одна за другой — кап, кап — начали падать прямо в миску с мисо-супом, мать с размаху влепила ей удар по голове и истошно, пронзительно закричала:

— Сучка, закрой свой рот, у меня сейчас барабанные перепонки лопнут! Тварь паршивая, почему ты никогда, никогда не слушаешь, что тебе мать говорит?! Я сколько раз повторяла: не смей разевать пасть, пока жуешь! Какого черта ты устраиваешь это блядство за обеденным столом и портишь мне аппетит?! А?! Ну-ка живо сглотнула всё! У тебя же слюни сейчас потекут, а-а-ах! Это отвратительно, закрой рот, меня сейчас вырвет от тебя! Мерзкая, мерзкая девка! Я тебе язык с корнем вырву, шлюха, завали свою паршивую хавальню! Пока я тебе челюсти степлером намертво не скрепила!!!

В конце концов, окончательно потеряв контроль над собственными нервами, мать мертвой хваткой вцепилась У-ён в щеки и принялась в безумии трясти её голову из стороны в сторону.

— Закрой пасть! Какого черта эта проклятая баба орет с самого утра, спать не дает!

Припадок матери оборвался в ту же секунду. Из своей спальни, с грохотом выбив дверь ногой, вышел отец. У него было жесткое, непоколебимое убеждение: если бабы в доме начинают визжать и лаять с самого утра, то весь оставшийся день пойдет прахом и удачи не видать. У-ён, колотясь от страха, едва ли не на коленях принялась умолять:

— П-папа... Сегодня ведь последний день... Последний день оплаты за обучение...

— Дорогой, нельзя её отпускать. Я же тебе вчера говорила. Как можно верить этой девке и отпускать её одну в общежитие? Вспомни, сколько у нее в телефоне было всяких мерзких, подозрительных приложений. Как ей верить? Свяжется там с какими-нибудь паршивыми кобелями, натворит делов, а потом притащит нам нагулянного ублюдка в подоле.

— Нет, мама, это не так! В женском об-общежитии мужчинам... вход за-запрещен! И я больше не скачиваю те программы, честно. Я тогда случайно их установила, правда. Я всё удалила, клянусь вам!

Отец тяжело нахмурился. Но мать была неумолима и гнула свое:

— Дорогой, и никакого факультета изящных искусств. Из-за этих рисунков у нее крыша окончательно едет, она с ума сходит. Сам посмотри.

Мать потянулась к шкафу, вытащила оттуда покрытый толстым слоем пыли скетчбук и с размаху раскрыла его прямо перед лицом отца. У-ён лишь отрешенно, тупо хлопала ресницами.

«...Почему он оказался там?»

Тот самый блокнот, который, как она думала, мать давным-давно выбросила на помойку. Страницы внутри были до отказа заполнены растерзанными, ломаными и искаженными портретами её родителей. У-ён в упор не могла понять, ради какой извращенной цели мать сохранила этот скетчбук.

Как и следовало ожидать, по мере того как отец перелистывал страницу за страницей, его лицо кривилось в уродливой, яростной гримасе.

— Блять. Да она же реально конченая психопатка. И ради того, чтобы ты малевала эту шизофреническую хуйню, мы должны тратить такие колоссальные бабки?! У нас что, деньги в доме куры не клюют?!

Тяжелый блокнот с размаху полетел ей прямо в лицо и с глухим шорохом упал на пол. Отец наступил на него тяжелым ботинком и принялся с остервенением втаптывать в цемент.

...Всё было кончено.

По бледным щекам У-ён медленно покатились слезы. Теперь это действительно конец. Надо же, как легко, нелепо и глупо в одночасье может разрушиться вся жизнь.

А следом вновь зазвучал размеренный, вкрадчивый голос матери.

Тяжелый блокнот с размаху полетел ей прямо в лицо и с глухим шорохом упал на floor. Отец наступил на него тяжелым ботинком и принялся с остервенением втаптывать в цемент.

...Всё было кончено.

По бледным щекам У-ён медленно покатились слезы. Теперь это действительно конец. Надо же, как легко, нелепо и глупо в одночасье может разрушиться вся жизнь.

А следом вновь зазвучал размеренный, вкрадчивый голос матери:

— И когда только эта девка за ум возьмется? Даже не думает о том, как у родителей сердце кровью обливается. Лишь бы из дома сбежать да развлекаться в свое удовольствие, совсем рассудок потеряла. В дом приходят копейки, едва на хлеб хватает, а всякая шваль, у которой в башке одно дерьмо, еще смеет заикаться про какие-то факультеты искусств...

— Что ты сейчас вякнула?!

В ту же секунду обеденный стол со всей едой с грохотом перевернулся. Бабах! Звон! По стенам и потолку веером разлетелись брызги багрового кимчи, а воздух наполнился оглушительным треском бьющегося фарфора. Мать, бледная как полотно, испуганно попятилась назад.

— Ты чего, дорогой! Зачем стол-то... А-а-ах!

— Едва на хлеб хватает?! Сука паршивая, а когда ты, развалив свою задницу, каждый месяц стабильно по три миллиона вон из моих рук жрешь — это как называется?! Одно дерьмо в башке?! Блять, я тебе сейчас первой башку размозжу, посмотрим, что там внутри — говно или моча! А?! Ну-ка давай проверим!

Отец мгновенно мертвой хваткой вцепился матери в волосы.

Когда отец пребывал в добром расположении духа, он бывал на удивление ласковым, а среди соседей и вовсе славился примерным семьянином, подкаблучником и любящим родителем. Но стоило ему уловить в чужих словах хотя бы намек на неуважение к себе, как он моментально взрывался. И мать во время своих нервических припадков с пугающей регулярностью нажимала на этот спусковой крючок. Всякий раз, когда её голова с силой билась о стены и углы, из её горла вырывались лишь хриплые, каркающие стоны.

У-ён была уверена, что избивать будут её, но яростный шквал внезапно перекинулся на мать. В такие минуты девочка совершенно не понимала, что ей делать. Заступиться — невозможно, сбежать в свою комнату — значит еще сильнее спровоцировать отца, а о звонке в полицию не могло быть и речи. Связные мысли рассыпались в прах, сознание стремительно погружалось в слепящую пустоту. В подобных ситуациях логика полностью отказывала.

«Что мне делать прямо сейчас? О-оплата... как же оплата? Нужно... нужно хотя бы дойти до школы и поговорить с учителем? А мама? Если я попытаюсь их разнять, мне тоже прилетит? М-может, просто сделать вид, будто ничего не происходит, и продолжать заниматься своими делами? Для начала... ш-школа? Ну да, сегодня ведь выпускной, надо пойти в школу... а для этого... нужно... нужно доесть завтрак...»

У-ён судорожно сгребла руками подкатившуюся к её ногам пиалу и принялась лихорадочно запихивать пустой рис себе в рот. Кажется, её мозг полностью отключился. Ей до безумия хотелось, чтобы хоть кто-нибудь, кто угодно, прямо сейчас появился рядом и просто сказал, как поступить. Пусть даже этот некто прикажет ей кухонным ножом вспороть собственный живот, плевать — лишь бы прозвучало хоть какое-то четкое указание. Слезы непрерывным потоком лились прямо в пиалу, отчего пресный рис без всяких закусок казался горьким и соленым на вкус.

— Пошли все вон! Ни копейки не дам! Если тебе так приспичило, девка, катись зарабатывай сама и делай что твоей душеньке угодно!

Отец с яростью хлопнул дверью, запершись в своей комнате, а мать осталась лежать среди осколков разбитой посуды, точно грязная тряпка, и принялась безутешно выть, издавая мерзкие, скрежещущие звуки, похожие на скрип мела по школьной доске.

У-ён на четвереньках кое-как доползла до ванной комнаты и выплюнула всё, что успела съесть. Привычная рвота далась легко. Поскольку она давилась сухим, пустым рисом, на фаянсе унитаза не осталось даже багровых следов от домашней еды. В желудке не осталось ни крошки, но к горлу упрямо подступала горькая желчь, из-за чего У-ён продолжала мучительно и долго заходиться в пустых рвотных позывах.

— Открой дверь! Какая же ты тварь... Как у тебя вообще рот открылся жрать, пока твою мать избивали?! Из-за тебя меня колотили, а в тебя еда лезла?! Ты человек вообще после этого? Дрянь сумасшедшая, ты самая настоящая психопатка! И надо же было такое чудовище вместо ребенка родить... А ну выходи, выходи, кому говорю!..

Скрежет, скрежет, скрип ногтей. Мать, задыхаясь от слез, исступленно царапала деревянное полотно двери с обратной стороны.

И в эту самую секунду У-ён внезапно осознала. ...Она вспомнила про тот самый мост на Хангане, получивший прозвище «Мост жизни».