— Из-за какой проблемы вы пришли сюда?
— Почему ты думаешь, что у меня есть проблема? Может, я просто хотел проветриться...
Фух. Уён отвернулась и надула губы. Только что он стоял замёрзший, как рыба, а говорит так бодро. Видимо, аджосси и сам понял, что это нелепо, и нашёл другое объяснение:
— Ну... может, Бог послал меня спасти госпожу Уён.
Неожиданный ответ заставил слёзы высохнуть. Аджосси верит в Бога? Значит, Бог смотрел, как её избивают до смерти, а когда она наконец решила умереть — он вытащил какого-то прохожего и поставил его на мосту? Уён с трудом сдержала поток мыслей и как можно осторожнее возразила:
— Н-но... это как-то... я не верю ни в Бога, ни в Будду, ни в Аллаха.
— А, понятно. Тогда скажем так: мы просто встретились на мосту Мапхо сегодня по судьбе.
— Это ещё хуже! Я ненавижу судьбу больше всего на свете! Меня от этого тошнит!
Она рефлекторно передёрнулась, а потом поняла, что сморозила глупость. Сказать человеку, что от его добрых слов её тошнит — если бы она так ответила отцу, он бы уже залепил ей пощёчину. Но аджосси не рассердился — он ответил спокойно:
— ...Ну да, такие слова могут прозвучать слишком пафосно.
— Нет, аджосси, дело не в пафосе. Я просто ненавижу саму идею встречи по судьбе.
— Почему?
— Потому что мои мама и папа встретились по судьбе, по судьбе влюбились, и по судьбе родили меня. Когда люди встречаются по судьбе — всё заканчивается катастрофой.
От слов, вылетевших потоком, аджосси улыбнулся. Он попытался улыбнуться. Но натянутая улыбка быстро погасла, и уголки губ начали медленно опускаться. Уён, как и он когда-то, подождала — долго, молча.
— Позавчера умер мой отец. Я вернулся с похорон сегодня утром.
Голос был по-прежнему ровным, но Уён понимала, как тяжело ему было это сказать. Она молча смотрела в глаза аджосси, пытаясь почувствовать его сердце.
— Вы пришли сюда, потому что хотели плакать?
— Нет.
— Потому что скучали по отцу?
— ...Нет.
Аджосси снова улыбнулся.
Уён и так знала, что это не так. Она без труда заметила глубокую тьму и хаос, скрытые за отрепетированной улыбкой. Там было чувство настолько сильное, что оно поглощало даже ту печаль, которая должна была быть первой. Это чувство было похоже на сдерживаемый гнев. Уён помедлила, раздумывая, можно ли спросить, и наконец осторожно произнесла:
— А ваш отец... случайно, не подложил вам свинью?
Глаза аджосси расширились. Тёмно-синие радужки открылись полностью — он больше не улыбался. Уён поняла, что её догадка была верна. Но он не подтвердил её слов.
— Отец был не плохим человеком. Он действительно любил меня, он был хорошим человеком.
Он не отрицал её слов полностью. Низкий голос добавил:
— И мои проблемы... они слишком ничтожны — у меня полный живот и роскошь, и это даже не стоит называть проблемами.
Уён молча смотрела на него. Тёплые, сладкие сепиевые радужки теперь, казалось, были наполнены глубокой болью.( 세피아 «сепия»-пигмент коричневого цвета, получаемый из каракатицы)
— Но всё равно... я хотел, чтобы кто-то — человек, который вообще меня не знает, — просто спросил меня.
Уён моргнула. Их взгляды встретились. Это был взгляд человека, привыкшего безмолвно переносить боль.
...Расскажите мне, аджосси. Ведь я и вы — совсем друг другу незнакомы.
Наконец его губы осторожно приоткрылись:
— Если нужно выбрать только одно — между тем, что мне подходит и чего я отчаянно хочу, и тем, что я должен сделать, неся ответственность...
— В чём тут проблема, аджосси? Просто делайте то, что вам подходит и чего вы отчаянно хотите.
Уён чуть не выпалила этот очевидный ответ, но вовремя прикусила язык. Он же не для того пришёл на мост Мапхо, чтобы услышать такие банальности. Уён моргнула, и он, тщательно подбирая слова, добавил:
— Нет, скорее... если нужно выбирать между «путём, где я буду счастлив» и «путём, где будут счастливы многие люди».
Уён медленно вчитывалась в то, что говорили его лицо и всё его тело, и на мгновение задумалась над этими двумя фразами.
Две проблемы были по сути одинаковыми.
Путь, который подходит аджосси и которого он отчаянно желает, — это путь, где он будет счастлив.
Путь, за который он должен нести ответственность, — это путь, где многие будут счастливы, а он — нет.
...И отец, который подложил ему свинью перед смертью.
Уён начала медленно понимать, что говорили его лицо и тело. Зачем ему было стоять на мосту Мапхо сразу после похорон.
Аджосси пришёл сюда, потому что хотел сбежать, как и она. Что за груз оставил ему отец, она не знала, но путь, по которому нужно было нести этот груз, был слишком тяжёлым.
Но, в отличие от неё, аджосси даже не осознавал, что хочет сбежать. Уён сама не заметила, как её губы задрожали. Она боялась, что говорить такое — неправильно, а он ждал. Дрожащим шёпотом вырвались слова:
— ...Аджосси. Если вы не хотите — можно просто сбежать.
— Другим плевать на то, как вам тяжело. Счастливы ли миллион человек или десять миллионов — какая разница, если вам плохо? В жизни нет кнопки перезагрузки, но что может быть важнее вашего собственного счастья?
— Сбежать? Сейчас... ты сказала «сбежать»?
Лицо аджосси исказилось. Видимо, это был совершенно неожиданный ответ. Уён поняла, что её предположение было верным. Она быстро кивнула.
— Да. Сбежать. Побои нужно терпеть только тогда, когда не можешь их избежать. Если будешь терпеть, думая «вот переживу это — и всё наладится», так и умрёшь от побоев отца или мужа. Если можно избежать — избегай, если можно сбежать — сбегай, а если на новом месте будешь счастлива — живи себе счастливо.
Аджосси, широко раскрыв глаза, помедлил, а затем медленно покачал головой.
— Настоящий взрослый не может всю жизнь вот так... сбегать. Есть ведь ответственность и долг, нужно уметь думать не только о себе, но и о других.
Уён заметила, что он слишком остро реагирует на слово «сбежать». Она не знала почему. Но когда она услышала эти правильные, как у заучки, ответы про ответственность, долг и других, ей стало обидно и жалко его. Прежде чем она успела обдумать слова, из неё вырвалась эмоциональная реплика:
— Аджосси, это называется не «настоящий взрослый», а «простофиля»!
Брови аджосси дёрнулись. Уён испуганно сжалась. Ой, что же она сказала? Слишком прямо? Но как ещё сказать такую точную вещь?
Уён ненавидела говорить обиняками и смягчать правду. Лучше молчать, но если уж говорить, то чётко и прямо. Наверное, это у неё врождённое — сколько бы отец ни бил, она так и не исправилась.
— Если, чтобы стать настоящим взрослым, нужно быть простофилей, то лучше будьте фальшивым взрослым. Тогда и окружающие подстроятся.
— Это что, хорошо выглядит?
— Конечно, в глазах других это некрасиво. Но самому человеку живётся легко. Даже мой отец — делает всё, что хочет, и никто ему слова не скажет...
Внезапно Уён поспешно замолчала и опустила голову. Она сошла с ума. Как она могла сравнивать отца с этим аджосси? И, как назло, аджосси спросил с недоумением:
— Тогда госпожа Уён тоже хочет быть похожей на отца? Хотите стать таким же родителем?
Она покачала головой. Её не прельщала такая судьба, и она не хотела и не могла быть такой.
— Нет. Я никогда не стану таким родителем. Потому что я вообще не собираюсь замуж и рожать детей. Если нет детей, как я могу стать плохим родителем?
— А-а, не выходить замуж... значит, так.
Аджосси с горечью улыбнулся и кивнул. Похоже, он не верил её словам. Уён не понимала, почему взрослые всегда не верят, когда женщины говорят, что не выйдут замуж.
Вместо того чтобы спорить, Уён молча допила остатки горячего шоколада. Хотя она и сказала лишнего, она по-прежнему желала аджосси сбежать по пути, ведущему к его счастью. Жизнь и так коротка, чтобы тратить её только на нелюбимые дела, — как же обидно и горько будет этому доброму человеку умереть, настрадавшись.
Через некоторое время аджосси разгладил застывшее лицо и улыбнулся:
— Да, пожалуй, можно и сбежать, и жить счастливо фальшивым взрослым, вместо того чтобы быть простофилей.
— ...А-а?
Уён открыла рот и замолчала. Как только она услышала смех, она поняла — аджосси решил пойти в противоположную сторону от того, что она желала.
Мой ответ был настолько жалким и нелепым, что он даже не воспринял его всерьёз.
Уён молча смотрела на его лицо. На нём всё ещё была улыбка, но тот мрачный и усталый вид, который она видела раньше, казался теперь даже лучше. Уён опустила голову и прикусила губу. Если бы только она не ответила так глупо. Если бы только она не была такой пустой. Она ведь просто хотела хоть как-то помочь аджосси. Из неё вырвался едва слышный всхлип:
— Аджосси, простите.
— За что извиняешься?
Уён не знала, что сказать, опустила голову и теребила руки. Ей было так стыдно, что она не смогла помочь этому доброму человеку даже на миллиметр, и она готова была умереть от жалости к нему.
— Я... я должна была ответить получше, я должна была подумать, прежде чем говорить... Я просто... я просто хотела, чтобы вы были счастливы, хнык... простите.
Взгляд аджосси встретился с глазами Уён. В этот миг между ними промелькнуло множество невысказанных слов.
— ...Правда спасибо тебе. А я... я в порядке.
Аджосси опустил голову, скривил губы в усмешке. Уён поняла — он не передумал…
Фу-у-х, фу-у-х... Сделав глубокий вдох, она поднесла палец к цифровой панели дверного замка. Пальцы мелко дрожали.
Всё в порядке. Всё, что нужно было сделать, — сделано. Теперь осталось только ждать.
Она изо всех сил пыталась приободриться, но дыхание перехватывало, а грудь сжималась.
Хорошо, что она заплатила заранее.
Аджосси, выйдя из кафе, проводил Уён до ближайшего банка. Нужно было покончить с этим делом, пока вся храбрость не испарилась. В сумке лежала памятка с номером счета для оплаты обучения. Держа чек, выданный сотрудницей банка, двумя руками, она перепроверила его раз десять, и только тогда выдохнула с облегчением.
— Это мой номер телефона. Если что-то случится — сразу звони.
— Если отец спросит, откуда деньги — обязательно позвони. Я всё объясню, поняла?
Аджосси несколько раз напомнил ей, поймал такси, довёз до квартиры и стоял позади, пока она заходила в подъезд.
Уён широко улыбнулась ему на прощание и, чтобы он видел, выпрямила плечи, напрягла живот и бодро зашагала внутрь.
— Всё. Что бы мама с папой ни говорили, как бы ни кричали — теперь они ничего не могут изменить. Если переживу сегодня — я уйду из этого дома.
Четыре года — не короткий срок. Может, за это время она сможет стать самостоятельной. А что случится с мамой, папой или с ней за это время — никто не знает.
Тогда и подумаем.
Уён сделала глубокий вдох раз десять, собрала остатки храбрости и нажала на панель.
Пи-пи-пи-пи-пит, би-би-бип!
Как только она открыла дверь, перед ней предстал всё тот же перевёрнутый стол, разбросанные по полу рис, остатки еды, осколки посуды, а на стенах и потолке — пятна от разлетевшейся еды. Мать, чьё лицо покрылось новыми синяками, шатаясь, поднялась из угла кухни, где пила макколли.
— У тебя выпускной, а ты не пошла в школу! Где ты шлялась?! Из школы звонили! А ты телефон оставила!
— Я ходила на Ханган.
— На Ханган? Устроила там представление? Протестуешь, что тебе не дают денег? Говори нормально!
— Я правда была на Хангане!
Мать на мгновение опешила, но затем её лицо начало наливаться кровью. Уён, пока мать не взорвалась, быстро добавила:
— Мама. Я поступила в Соримский художественный.
Она знала, что это нельзя скрыть, и что нужно пройти через это. Она была готова. Мать фыркнула, не веря ни единому слову, а из спальни выглянул отец и усмехнулся:
— И это что за новости? С чего ты туда пойдёшь, если у тебя ни копейки?
Уён сжала кулаки до крови и запинаясь выдавила:
— Па, папа же сказал... «иди, если сможешь сама»... н-ну, я... з-заняла деньги и оплатила обучение...
— Что? Что за хрень ты несешь?
Глаза матери стали размером с кулак. Отец упер руки в бока и зарычал:
— Блядь, ты что, бредишь? Где у тебя такие деньги? Это не пятьсот вон, а пятьсот тысяч! Говорила, там ни кредитов, ни стипендий — ты что, ограбила кого? Украла? Где взяла?!
Не успел отец закончить, как тело Уён начало трястись. Прошла всего минута, как она вошла в дом, а храбрость, которой она так гордилась, уже сжалась до размера горошины. Хорошо, что она заплатила заранее. Если бы она сначала зашла домой, она бы никогда не решилась.
Нужно пережить этот момент. Она была готова. Уён, трясясь всем телом, всё же договорила:
— Я не крала. Один аджосси помог мне. Сказал — заплати за учёбу, и я пошла в банк и оплатила. Я поступлю в Соримский художественный. Буду там рисовать...
— Что? Что ты там наговорила?
Отец мгновенно подлетел и схватил её за шиворот. Его налитые кровью глаза горели, из-за сжатых зубов вырвался скрежет.
— Аджосси? Какой аджосси? Кто это?!
Ноги беспомощно болтались в воздухе. Аджосси говорил ей, что нужно сказать, но мысли разбегались, и она не могла ничего вспомнить. Слёзы хлынули сами собой.
— Я, я не знаю... аджосси, которого сегодня встретила впервые... на мосту Мапхо... он дал мне пять миллионов...
— Сумасшедшая! Опять?! Почему незнакомый аджосси дал тебе такие деньги?! Говори правду!
Внезапно по щеке ударила резкая боль, и тело взлетело в воздух.