Мечты сбываются.
Эта старая, заезженная, до глупости оптимистичная фраза была волшебным заклинанием, которое было популярно, когда Уён ходила в детский сад. Уён не знала всей той шумихи вокруг чемпионата мира, но она отчётливо помнила площадь, заполненную людьми в красном, ритмичные хлопки и то волшебное заклинание, которым отец усердно промывал ей мозги.
Уён искренне молилась, чтобы её мечты сбылись, как в том заклинании. «Я хочу жить там, где нет мамы и папы. Я хочу жить в доме Кёнхи. Хорошо бы переродиться Миён. Хочу жить с воспитательницей из детского сада».
Но со временем всё чаще в голову приходила мысль: «Хоть бы мама с папой исчезли». Каждый раз она пугалась, искренне раскаивалась и старалась забыть, но эти мысли всплывали всё чаще, а чувство вины становилось всё слабее.
А когда она узнала правду о Рудольфе и Санте, Уён перестала загадывать желания. Она поняла, почему то волшебное заклинание, которое очаровало всю Корею и живёт до сих пор, было таким популярным.
Оказывается, мечты не сбываются. Поэтому люди и были так одержимы. Если бы желания исполнялись, никто бы не сходил по ним с ума. Кто будет восхищаться чем-то таким же естественным, как то, что после еды ходишь в туалет? Не зря в корейском языке слова «мечта» и «сон» звучат одинаково.
Поэтому Уён было не по себе, когда её мечты вдруг начали сбываться. Это было похоже на то, как фея внезапно появляется перед тобой и превращает тыкву в карету. Мечты существуют, чтобы их разбивать, и правильно — оставаться в мире грёз. Когда мечты сбываются в реальности, эта реальность кажется сном, ненормальной, и кажется, что в полночь тыква снова превратится в сморщенную тыкву.
Наверное, поэтому Уён не могла избавиться от тревоги, даже прячась в убежище. Отец был известен своей злопамятностью и настойчивостью.
Однажды мать сбежала, бросив даже Уён. Отец впервые в жизни нашёл её в сауне в Канвондо и притащил обратно. Последствия его ярости были ужасны: у матери был сломан нос и три перелома. «С каким ублюдком ты сошлась? Я вырву тебе глаза. Если заявишь в полицию или снова сбежишь — я проткну своим ножом всех твоих родственников, даже троюродных. Залью маслом, подожгу, и мы все сдохнем вместе...» Уён слишком хорошо знала, что эти угрозы могли стать реальностью.
Мать, вместо того чтобы заявить в полицию, говорила всем, что упала с лестницы в подъезде, и Уён должна была кивать в такт её словам.
Как же отец тогда нашёл мать?
Уён до сих пор было любопытно.
А если отец найдёт меня, что со мной станет?
...Это ей было совсем не интересно.
Каждый раз, когда накатывала тревога, Уён доставала блокнот и рисовала. Теперь она рисовала аджосси. Только аджосси. Она видела его всего один раз, но не могла понять, почему она так ярко его помнит.
Лицо аджосси было красивым, с чёткими линиями, а выражение — мягким. Когда она думала о его глубоких, тёплых карих глазах, тревога медленно утихала, а когда вспоминала его низкий, нежный голос, слёзы наворачивались сами собой. Лицо аджосси, выходящее из-под её пальцев, в отличие от рисунков других людей, всегда было тёплым и мирным.
— Не волнуйся так, мама с папой не знают, где ты. Я строго-настрого запретила сообщать им.
Пожилая сотрудница, социальный работник Син Минхи, похлопывала Уён по спине, успокаивая.
— Уён, ты где? Ты нормально питаешься? Где ты, бедная, что с тобой делают?
Услышав всхлипывающий голос отца, Уён покрылась мурашками.
Вот оно.
Она заблокировала все номера, связанные с родителями, но номер начинался с 031, и она подумала, что звонят из Соримского университета, и ответила. Голос из трубки, как паутина, опутал её уши:
— Уён, я только хочу убедиться, что ты в порядке. Дай мне хоть раз на тебя посмотреть, а? Где ты?
— Папа не злится. Почему я не дал бы деньги на учёбу? Ты ведь так хорошо рисуешь. В то утро мама наговорила ерунды, и я сорвался. Я приготовил деньги на все четыре года — плата за учёбу, общежитие, художественные принадлежности...
Это был знакомый ей сценарий. Отец умел быть невероятно ласковым. Если бы она была дома, услышав такое, она бы заплакала от облегчения и поклялась бы в следующий раз лучше следить за его настроением, больше никогда не злить его. Вечером её избивали чуть ли не до смерти, а утром он был ласков, и она была вынуждена верить ему. Почему-то так было всегда. В отличие от того, что думали другие, в вере не было выбора.
Удивительно, но сейчас она не верила. Она не могла поверить, что раньше так легко попадалась на такую наглую сладкую ложь и цеплялась за надежду. Просто она ушла из дома, и всего через несколько дней, как будто у неё открылось третье глаз, она видела всё насквозь.
— Уён, мама сейчас очень больна. В прошлый раз, когда она искала тебя, она упала на улице и попала в больницу. Чуть не умерла. Уён...
Если она даст себя затащить — всё кончено. Уён интуитивно поняла: если она хоть слово ответит на это мольбы, её затянет в ад, как утопленника за ногу.
И такой странной удачи, как мост Мапхо, в жизни не будет дважды.
Уён, не сказав ни слова, положила трубку и отдала телефон в убежище. Она хотела жить, а не умереть, и ради этого ей нужно было безжалостно обрубить любые связи — хоть с кровными, хоть с некровными.
— Чин Уён, ты где! Выходи, пока я всё не разнёс! Выходи!
В конце концов отец нашёл убежище. Как — неизвестно, но сейчас это было уже не важно.
Отец стоял у главного входа и громко кричал её имя. Чин Уён! Уён! Его рёв был ужасен, готовый разорвать барабанные перепонки. Сотрудники выбежали и пытались остановить его, но всё было тщетно.
— Я даже не видел своего ребёнка, а вы не даёте мне встретиться с дочерью — где это видано?!
В конце концов отец оттолкнул сотрудников и ворвался в убежище.
— Я её отец! Родной отец, который кормил её, одевал и растил! Вы не имеете права так со мной поступать!
— Мать её, с тех пор как Уён пропала, она чахнет и умирает! Почему вы верите только капризам неразумного ребёнка? Почему вы не слушаете родителей? Если мать умрёт, вы будете нести ответственность?
— Кто знает, каково это — растить ребёнка! Вы что, будете заботиться о нашей Уён, как о родной дочери? Оплачивать ей учёбу до конца, давать деньги на жизнь, готовить свадебный фонд? Нет же! А?!
Несколько сотрудников пытались его удержать, но не могли легко остановить его буйство. Другие дети в разных местах издавали обеспокоенные звуки, резкие и нервные крики то и дело раздавались в коридоре.
Уён, запершая дверь своей комнаты и прятавшаяся, не могла выйти. Не то чтобы она не вышла — она не могла. Как только в коридоре раздались громкие крики, её тело окаменело, и она не могла дышать. Она схватилась за горло, задыхаясь, и рухнула на пол. Перед глазами всё побелело.
***
Когда она пришла в себя, она была в больнице. Сколько времени прошло — она не знала, и не хотела знать, что случилось потом. Уён лежала на кровати в самом углу шестиместной палаты, натянув одеяло до макушки, и дрожала. Каждый раз, когда открывалась дверь, ей казалось, что её душат.
Она слишком легкомысленно отнеслась к отцу. Слишком наивно доверилась миру.
Раз отец устроил такой скандал, она больше не могла оставаться в убежище. Но если она выйдет, ей некуда идти. И, что хуже, у неё нет денег. Расходы на проживание и членские взносы только росли. Уён обхватила колени и тупо смотрела в одну точку.
— Ну, для начала нужно найти подработку...
«На подработке даже на жизнь хватит с трудом, не то что на учёбу».
Она услышала, как аджосси с сожалением цокнул языком. При мысли об аджосси слёзы сами собой навернулись на глаза.
Аджосси был прав. Даже если работать до изнеможения, проблемы не решатся. Мама говорила, что на жизнь нужно 1,5 миллиона в месяц. Плюс плата за учёбу, дорогие материалы и куча счетов — нужно было откладывать не меньше миллиона в месяц. А университет пока не даёт ни госстипендий, ни кредитов, а даже если дадут, без согласия родителей подать заявку невозможно.
— Хнык... блин, как можно заработать 2,5 миллиона в месяц на подработке? Это не 250 тысяч...
Слёзы не переставали течь. Сама мысль о том, чтобы заплатить 5 миллионов, уже казалась нереальной, а тут нужно было зарабатывать по 5 миллионов каждые два месяца. Даже Хёнми, которая работала в папином спортзале до 10 вечера, выслушивая ругань, получала всего 1,45 миллиона в месяц. А она, слабая в математике, неуклюжая, не умеющая вежливо поздороваться и говорить связно, как она сможет заработать такие деньги? К тому же она сейчас так напугана, что даже из палаты боится выйти — каким талантом?
В конце концов, даже если она продержится, не закончится ли всё после одного семестра?
Когда она плакала и благодарила аджосси на мосту Мапхо, будущее казалось розовым. Но теперь перед глазами были только яркие языки пламени из ада. Кстати, розовый цвет и адское пламя по цвету довольно похожи.
Чувства, которые она испытывала на Мосту жизни, были похожи. Река Ханган на первый взгляд казалась голубой и полной жизни, но если присмотреться, за исключением нескольких блестящих бликов, она разлагалась на чёрный, тёмно-серый, индиго и прусский синий — цвета, подходящие смерти. А красивые слова на мосту были лишь маленькими блёстками, на мгновение обманывающими глаз.