Контент удален!

Глава 3

— ...У меня правда всё в порядке! Просто сегодня день выпуска, и я решила прийти сюда на прогулку, в качестве памятного подарка. Я... со мной всё отлично, я абсолютно нормальная.

— Боюсь, это маловероятно...— Аджосси тщательно, бережно подбирал слова. — Согласись, когда совсем молодая девушка в такой лютый мороз, с подобными следами на лице... вместо школьной линейки приходит на середину Хангана... Назвать это "абсолютно нормальным" поведением довольно трудно.

Было заметно, что он взвешивает каждую фразу. Он не стал допытываться, знают ли её родители о том, где она находится. В этом его молчании чувствовался глубокий такт и редкое уважение к чужим границам.

И всё же то, что посторонний человек взялся судить о её нормальности, уязвило её ахиллесову пяту. Подобных диагнозов ей с лихвой хватало дома от матери и отца. У-ён, точно ужаленная иголкой кошка, мгновенно ощетинилась и повысила голос:

— Я не маленькая девочка! Да, я небольшого роста, но я уже окончила старшую школу!

— Хм, неужели? Прости, я подумал, что ты только окончила средние классы. Но всё же для выпускницы школы ты действительно еще очень юна.

Заметив на его губах легкую, снисходительную усмешку, У-ён почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Опять эти взрослые включают своего внутреннего нравоучителя и начинают поучать, едва завидев школьную форму.

— Вовсе нет! Я не ребенок! Сегодня мой выпускной, и я точно такой же взрослый и совершеннолетний человек, как и вы! Я не знаю, сколько лет вашим собственным детям, но если вы будете мерить всех по школьной форме, вас быстро запишут в категорию отсталых стариков и начнут называть душным дедом!

Аджосси удивленно приоткрыл рот. Его губы на мгновение дрогнули, после чего из его груди вырвался короткий, искренний смешок.

— Студентка, я вовсе не такой старый. У меня нет детей, да и, честно говоря, я даже не женат. Я еще вполне молод. Мне всего тридцать два года.

«Что? Молод? Ему стукнуло целых тридцать два, и он считает себя молодым? Ну и наглость». У-ён не выдержала и озвучила свою мысль вслух:

— Ну вот видите. Вы самый настоящий пожилой мужчина.

Аджосси прижал ладонь в перчатке к губам и на мгновение отвел взгляд в сторону. Этот жест безошибочно выдавал его замешательство. Но почему? Она ведь просто констатировала очевидный факт, с чего бы ему так реагировать?

«Ой... Неужели он сам не понимает, что уже старый ?»
«А... Или говорить тридцатилетнему мужчине в лицо, что он старик, — это верх невоспитанности ?»

У-ён тут же перепугалась. Когда она с кем-то говорила, она всегда нервничала — правильно ли ответила, к месту ли. У папы реакция была непредсказуемой: одно и то же слово могло рассмешить его, а могло вызвать такой гнев, что он замахивался рукой и кричал, чтобы она не несла чушь. А если она не отвечала сразу — тоже злился. Этот мужчина сейчас разозлится, как папа? У-ён мялась, поглядывала исподтишка и наконец осторожно пошла на уступку.

— Ну, раз уж вы сами признали свой возраст, тогда я буду считать себя молодой...

— Послушайте, студентка.

Обращение «студентка» ей почему-то тоже не понравилось.

— Аджосси, я уже не студентка. У меня сегодня выпускной.

— Меня зовут Чин У-ён.

— ......Ладно, госпожа Чин У-ён.

Мужчина замолчал, посмотрел на У-ён сверху вниз, пару раз моргнул и коротко усмехнулся. Похоже, когда он произнёс это вслух, вышло неловко. Но У-ён, глядя на него, скривила губы в улыбке — так она приняла новое обращение. То, что незнакомый человек назвал её «госпожа Чин У-ён», было настолько необычным и приятным, что у неё захватило дух.

— Да, а меня зовут Хан И-вон. Я работаю в компании на том берегу, в Ёыйдо.

Мужчина, забыв, зачем он её окликнул, вдруг ни с того ни с сего представился, а затем, спохватившись, смущённо улыбнулся. И-вон, Хан И-вон...  У-ён, склонив голову, будто узнала великую тайну, несколько раз прошептала его имя про себя.

Она попробовала произнести его вслух. Имя, которое мягко ложилось на губы и нежно таяло на языке, — оно казалось красивым и добрым. Всего лишь узнала имя, а расстояние между ними словно разом сократилось.

Подняв голову, она увидела, что аджосси И-вон улыбается. В груди разлилось тепло. И правда, цвет его радужки был необычным. Сепия, тёмно-коричневый, напоминающий шоколад, — тот самый цвет, который У-ён всегда считала самым сладким и тёплым.

Неудивительно, что улыбка его глаз казалась такой мягкой и тёплой.

— Подождите.

Аджосси осторожно приблизился и, сняв с себя пальто, аккуратно накинул его на плечи У-ён. Похоже, он с самого начала ждал момента, чтобы это сделать. Пальто с меховой подкладкой было скорее тяжёлым, чем тёплым, и оказалось намного длиннее, чем она ожила, — волочилось по полу. Она чувствовала себя пугалом.

Когда он обмотал её лицо своим чёрным шарфом, У-ён растерялась. На такой дорогой вещи нельзя оставлять следы от слёз и соплей.

Но сколько бы она ни мотала головой, аджосси всё равно накрутил шарф до самого конца. На шарфе всё ещё оставались его тепло и сладкий, томный запах. Чтобы не испачкать его, У-ён вытянула шею и задрала голову к небу. «Ха-ха, всё нормально». Аджосси снова улыбнулся.

— Дайте руки.

Пар от его дыхания коснулся её щеки. В белом облачке смешивался лёгкий мятный аромат — скорее всего, от зубной пасты или ополаскивателя, свежий и чистый.

У-ён сунула руки в рукава пальто и протянула их вперёд. Аджосси присел на одно колено и, как пугалу, закатал ей слишком длинные манжеты. Затем, будто одевая маленького ребёнка, застегнул пуговицы пальто одно за другой до самого верха, до самого горла, и даже снял свои перчатки, чтобы надеть ей. Внутри перчатки были белыми и мягкими, набитыми пухом. Когда он крепко сжал её руки, ощущение было странным — вроде бы тепло, но вроде бы и больно. Она попыталась высвободить руки, но он не отпускал. Казалось, он боится, что она в любой момент перемахнёт через перила.

У-ён наконец набралась смелости, посмотрела ему в глаза и спросила:

— Аджосси, вы... вы ведь не рассердились на мой рисунок?

— Нет. Рисунок был отличный. С чего бы мне сердиться?

— Людям не нравятся мои рисунки. Говорят, они вызывают ненависть, что это неправильные рисунки.

Карие глаза наполовину скрылись за веками, и из груди вырвался низкий вздох — «хм...».

— У каждого человека есть что-то необычное. Кто вообще сказал тебе такие грубые слова?

Голос Аджосси по-прежнему звучал спокойно и монолитно-уверенно. И это спокойствие не объяснялось исключительно его низким, густым тембром. В нём безошибочно считывалась абсолютная уверенность в себе, многолетняя выдержка, а также искренняя забота и внимание к испуганному, совсем еще молодому собеседнику.

— Да... Мама. Она... она сказала, что я психопатка... и что у меня шизофрения... Хнык... твою ж...

Не договорив, она выронила тяжелую слезу. У-ён внезапно осознала, что боится гораздо сильнее, чем пыталась себе признаться, — боится того лощеного, кошмарного будущего, которое мать ей так щедро предрекла: пожизненное заточение в психиатрической лечебнице, отрезанные в припадке уши, убийство кого-то из близких, неизбежное самоубийство...

— А, и ещё она заявила, чтобы я больше никогда не смела рисовать. Говорит, что я схожу с ума именно из-за холстов, и если я продолжу, она лично отрубит мне руки...

Лицо Аджосси на мгновение подернулось растерянностью. «На этом точно следовало остановиться», — промелькнуло в мыслях У-ён. Он ведь видел её сегодня впервые в жизни. Он абсолютно ничего о ней не знает. И раз уж он возвращается с чьих-то похорон, у него вряд ли благодушное настроение. Так что надо немедленно заткнуть этот чёртов, паршивый рот.

Но поток слов, однажды прорвав плотину, остановить было уже невозможно. Словно в её голове с глухим треском лопнул огромный воздушный шар, до краев наполненный горькой соленой водой. Она изо всех сил, до крови кусала губы, но слёзы хлестали сплошной непрерывной стеной.

Надписи, выведенные на перилах моста, оказались чистой правдой. У неё действительно был секрет, который она физически не могла никому рассказать от удушающей боли в груди. На самом же деле она вовсе не хотела прыгать в реку. Она просто до безумия хотела схватить первого попавшегося прохожего за грудки и вылить на него всё то адское варево, что годами кипело внутри.

А этот Аджосси просто по какому-то нелепому, роковому совпадению — или по своей собачьей судьбе — оказался в этот момент здесь.

У-ён так и стояла, намертво держась за его руку, и безутешно, долго рыдала. Аджосси неподвижно ждал, ни на миллиметр не меняя позы. Всю свою жизнь У-ён видела рядом лишь родителей, которые физически не выносили даже намека на её слёзы, поэтому такое тихое, монументальное ожидание Аджосси казалось ей чем-то мистическим и невероятным.

— Расскажи обо всём потихоньку. Можешь говорить столько, сколько нужно. Сделай глубокий вдох... да, а теперь выдохни. Вот так. Умница.

От этих слов показалось, будто она вот-вот невесомо взлетит прямо в небо.

— Если спуститься вниз по той стороне, там есть одно кафе, где подают потрясающий горячий шоколад. Как насчёт того, чтобы пойти туда и спокойно поговорить? Обо всём, о чём ты только захочешь.

Шоколадные радужки, мерцавшие в паре сантиметров от её лица, были ослепительно, магнетически красивы.

Сойдя с моста, Аджосси поймал такси и бережно усадил У-ён в салон. На стыке бетонного леса зданий, в узком, зажатом переулке, показалась деревянная вывеска с кричащим, безвкусным названием «Минт Коко». Аджосси открыл запотевшую стеклянную дверь, над головой мелодично звякнул колокольчик, и наружу плотным потоком хлынуло густое домашнее тепло.

Тепло — удивительная, мистическая вещь. Именно в этой комнате У-ён наконец отчетливо осознала, что её грандиозный план покончить со всем с треском провалился, а заговор незнакомого Аджосси увенчался полным успехом. От мысли, что её план рухнул, она ощутила такую безумную благодарность и облегчение, что глаза снова предательски защипало.

— Когда я был совсем маленьким, я часто приходил сюда с мамой и папой. Именно здесь я впервые в жизни попробовал горячий шоколад — и тогда он показался мне самым вкусным напитком на свете.

Лицо Аджосси, который без раздумий отдал ей своё пальто и покорно шёл за ней до самого конца моста, было синим от пронизывающего холода, но его улыбка по-прежнему оставалась невероятно теплой.

Когда он присел у обогревателя и бережно обхватил пальцами крошечную чашку с черным кофе, У-ён завороженно наблюдала, как к его бледной коже понемногу возвращается живой румянец. Крупная кружка, до краев наполненная горячим шоколадом, приятно согревала её собственные ладони. В пышной, похожей на облако пене лениво покачивались белоснежные кусочки маршмеллоу. У-ён отрешенно подумала, что это тающее, растворяющееся в тепле лакомство удивительно похоже на её собственную душу.

Густой и сладкий напиток мягко обволакивал рот и медленно стекал по горлу внутрь. Живительное тепло мягкими волнами расходилось по телу, согревая её озябшее существо. В сладких и горячих вещах определенно таилась особая, первобытная магия. И неважно, шло ли дело о людях, вещах или еде.

Аджосси тем временем молча пил свой кофе, греясь у огня. Он вел себя подчеркнуто ненавязчиво и спокойно, словно его главной целью сейчас было просто согреться после дикого холода, а вовсе не выудить из неё признания. Это казалось мистикой. Повисло долгое, глубокое молчание, но У-ён не чувствовала ни капли неловкости, и её никто не торопил с ответом.

Наконец её плотно сжатые, онемевшие губы медленно разомкнулись:

— ...Сегодня последний день приема документов на зачисление в Сорим.