Глава 3
— ......Всё правда в порядке! Сегодня выпускной, я просто пришла сюда на память. Я, я совершенно нормальная, абсолютно адекватная.
— Хм... трудновато в это поверить. Всё-таки такая юная школьница, в такой холод, с таким лицом... и вместо школы — на Ханган... называть это «абсолютно адекватным» как-то...
Аджосси, казалось, тщательно подбирал слова. Интересно, знают ли родители, что она здесь? Но раз он не спрашивает об этом напрямую, похоже, он человек думающий и тактичный.
Но от того, что её оценивают — нормальная или нет, — было больно. Это была её ахиллесова пята, и слов от папы, мамы и друзей было более чем достаточно. Уён взвизгнула, как кошка, которой наступили на хвост:
— Я не такая уж и юная! Просто рост маленький, а так я старшеклассница.
— М-м... я думал, ты выпускаешься из средней школы. Извини. Но даже старшеклассников обычно считают детьми, разве нет?
Лёгкая улыбка аджосси вызвала у неё приступ раздражения. Он что, считает, что раз она молодая, то можно её игнорировать? У этих аджосси и аджумма есть привычка, как увидят школьную форму, сразу начинать поучать.
— Нет, я вообще не ребёнок. У меня сегодня выпускной, я такой же взрослый, как и вы. Не знаю, сколько вашим детям лет, но если вы будете ко всем в школьной форме относиться как к малолеткам, то получите клеймо занудный старпёр.
Рот аджосси слегка приоткрылся. Губы его шевельнулись, и вдруг из них вырвался короткий смешок.
— Студентка, я не такой уж старый. Детей нет, да и вообще я не женат. Я ещё молодой. Всего-то тридцать два.
Что значит «молодой»? Тридцать два года уже отмахал — и туда же? Вот наглость. Уён сама не заметила, как выпалила это вслух.
— Ну вот видите. Я же говорю — средних лет.
Мужчина провёл рукой в перчатке по губам и отвернул голову в сторону. Наверное, это означало, что он смутился. Но почему? Она же просто сказала правду — чего так реагировать?
А, неужели он не знает, что он средних лет?
А, нет, погоди. Или, может, называть кого-то средних лет в открытую — это неприлично?
Уён тут же перепугалась. Когда она с кем-то говорила, она всегда нервничала — правильно ли ответила, к месту ли. У папы реакция была непредсказуемой: одно и то же слово могло рассмешить его, а могло вызвать такой гнев, что он замахивался рукой и кричал, чтобы она не несла чушь. А если она не отвечала сразу — тоже злился. Этот мужчина тоже сейчас разозлится, как папа? Уён мялась, поглядывала исподтишка и наконец осторожно пошла на уступку.
— Ну, раз уж вы сами признали свой возраст, тогда я буду считать себя молодой...
— Послушайте, студентка.
Обращение «студентка» ей почему-то тоже не понравилось.
— Аджосси, я уже не студентка. У меня сегодня выпускной.
— Меня зовут Чин Уён.
— ......Ладно, госпожа Чин Уён.
Мужчина замолчал, посмотрел на Уён сверху вниз, пару раз моргнул и коротко усмехнулся. Похоже, когда он произнёс это вслух, вышло неловко. Но Уён, глядя на него, скривила губы в улыбке — так она приняла новое обращение. То, что незнакомый человек назвал её «госпожа Чин Уён», было настолько необычным и приятным, что у неё захватило дух.
— Да, а меня зовут Хан Ивон. Я работаю в компании на том берегу, в Ёыйдо.
Мужчина, забыв, зачем он её окликнул, вдруг ни с того ни с сего представился, а затем, спохватившись, смущённо улыбнулся. Ивон, Хан Ивон... Уён, склонив голову, будто узнала великую тайну, несколько раз прошептала его имя про себя.
Она попробовала произнести его вслух. Имя, которое мягко ложилось на губы и нежно таяло на языке, — оно казалось красивым и добрым. Всего лишь узнала имя, а расстояние между ними словно разом сократилось.
Подняв голову, она увидела, что аджосси Ивон улыбается. В груди разлилось тепло. И правда, цвет его радужки был необычным. Сепия, тёмно-коричневый, напоминающий шоколад, — тот самый цвет, который Уён всегда считала самым сладким и тёплым.
Неудивительно, что улыбка его глаз казалась такой мягкой и тёплой.
— Подождите.
Аджосси осторожно приблизился и, сняв с себя пальто, аккуратно накинул его на плечи Уён. Похоже, он с самого начала ждал момента, чтобы это сделать. Пальто с меховой подкладкой было скорее тяжёлым, чем тёплым, и оказалось намного длиннее, чем она ожидала, — волочилось по полу. Она чувствовала себя пугалом.
Когда он обмотал её лицо своим чёрным шарфом, Уён растерялась. На такой дорогой вещи нельзя оставлять следы от слёз и соплей.
Но сколько бы она ни мотала головой, аджосси всё равно накрутил шарф до самого конца. На шарфе всё ещё оставались его тепло и сладкий, томный запах. Чтобы не испачкать его, Уён вытянула шею и задрала голову к небу. Ха-ха, всё нормально. Аджосси снова улыбнулся.
— Дайте руки.
Пар от его дыхания коснулся её щеки. В белом облачке смешивался лёгкий мятный аромат — скорее всего, от зубной пасты или ополаскивателя, свежий и чистый.
Уён сунула руки в рукава пальто и протянула их вперёд. Аджосси присел на одно колено и, как пугалу, закатал ей слишком длинные манжеты. Затем, будто одевая маленького ребёнка, застегнул пуговицы пальто одно за другой до самого верха, до самого горла, и даже снял свои перчатки, чтобы надеть ей. Внутри перчатки были белыми и мягкими, набитыми пухом. Когда он крепко сжал её руки, ощущение было странным — вроде бы тепло, но вроде бы и больно. Она попыталась высвободить руки, но он не отпускал. Казалось, он боится, что она в любой момент перемахнёт через перила.
Уён наконец набралась смелости, посмотрела ему в глаза и спросила:
— Аджосси, вы... вы ведь не рассердились на мой рисунок?
— Нет. Рисунок был отличный. С чего бы мне сердиться?
— Людям не нравятся мои рисунки. Говорят, они вызывают ненависть, что это неправильные рисунки.
Карие глаза наполовину скрылись за веками, и из груди вырвался низкий вздох — «хм...».
— У каждого человека есть что-то необычное. Кто вообще сказал тебе такие грубые слова?
Голос аджосси по-прежнему был спокойным и уверенным. Это спокойствие не объяснялось просто низким или густым тембром. В нём чувствовалась уверенность в себе, многолетняя выдержка, а также забота и внимание к испуганному, молодому собеседнику.
— Да. Мама.Она, она сказала, что я психопатка... и что у меня шизофрения…. Хнык... твою ж....
Не договорив, она уронила слезу. Уён поняла, что боится гораздо сильнее, чем думала, — боится того блестящего будущего, которое мать ей предрекла: пожизненное заточение в психушке, отрезанные уши, убийство кого-то, самоубийство...
— А, и ещё она сказала, чтобы я больше не рисовала. Говорит, что я схожу с ума из-за рисунков, и если я продолжу, она отрубит мне руки...
Лицо аджосси начало покрываться растерянностью. На этом следовало остановиться. Он ведь встретил меня сегодня впервые. Он ничего обо мне не знает. Если он по пути с чьих-то похорон, у него вряд ли хорошее настроение. Так что надо уже заткнуть этот чёртов рот.
Но поток слов, однажды начавшись, уже невозможно было остановить. Словно в голове лопнул воздушный шар, наполненный солёной водой. Она изо всех сил кусала губы до крови, но слёзы лились бесконечно.
Надписи на перилах оказались правы. У неё действительно был секрет, который она никому не могла рассказать от боли в груди. На самом деле она вовсе не хотела прыгать с моста. Она хотела схватить любого прохожего и вылить на него всё, что накипело.
А этот аджосси просто по несчастливой случайности — или по собачьей судьбе — оказался здесь.
Уён так и стояла, держа его за руку, и долго рыдала. Аджосси неподвижно ждал, не меняя позы. Уён видела только родителей, которые не выносили даже намёка на её слёзы, поэтому спокойное ожидание аджосси казалось ей чем-то невероятным.
— Расскажи потихоньку, что случилось. Можешь спрашивать сколько угодно. Сделай глубокий вдох, да, а теперь выдохни. Вот так. Молодец.
Казалось, что она вот-вот взлетит в небо.
— Если спуститься вниз по той стороне, есть кафе, где подают вкусный горячий шоколад. Как насчёт того, чтобы пойти туда и спокойно поговорить? Всё, что хочешь сказать.
Шоколадные радужки, мерцавшие прямо перед глазами, были ослепительно красивы.
Сойдя с моста, аджосси поймал такси и усадил Уён. Между лесом зданий, в узком переулке, появилась деревянная вывеска с безвкусным названием «Минт Коко». Аджосси открыл запотевшую стеклянную дверь, раздался звон колокольчика, и наружу хлынуло тёплое тепло.
Тепло — удивительная вещь. Именно в этом тепле Уён наконец осознала, что её грандиозный план провалился, а заговор аджосси увенчался успехом. От того, что её план рухнул, она почувствовала такую благодарность и облегчение, что глаза снова защипало.
— Когда я был маленьким, я ходил сюда с мамой и папой. Тогда я впервые попробовал горячий шоколад — и это был самый вкусный напиток в моей жизни.
Лицо аджосси, который отдал ей пальто и дошёл до самого конца моста, было синим от холода, но улыбка оставалась такой же тёплой.
Когда он сел у обогревателя и взял в руки маленькую чашку кофе, Уён видела, как к его лицу понемногу возвращается румянец.
