Контент удален!

Глава 4. Завещание

Похороны отца наконец подошли к концу.

Однако шлейф из нерешенных дел тянулся бесконечный. И-вон оставался единственным прямым наследником в их небольшой семье, а его отец, председатель Хан Се-гён, обладал колоссальным весом в обществе. Соболезнования от ключевых фигур из политических и деловых кругов лились непрерывным потоком круглые сутки, и И-вону пришлось неотлучно стоять на приеме все три дня без малейшей передышки. Он и до этого проводил бессонные ночи у постели умирающего, а к моменту начала заупокойной мессы уже едва держался на ногах от истощения.

Болезнь отца оказалась долгой, изнурительной и мучительной. Хан Се-гён, обладавший выдающейся предпринимательской жилкой и железной рукой расширявший бизнес, десять лет назад внезапно выслушал страшный диагноз — рак печени. С тех пор его жизнь превратилась в бесконечный, выматывающий цикл из операций, химиотерапии и неизбежных рецидивов.

И-вон, который в то время прилежно учился в духовной семинарии, готовясь стать священником, в конце концов был вынужден оставить свой истинный путь из-за угасания отца и экстренно начать полноценную подготовку к наследованию империи. Практическое обучение тонкостям управления холдинговой компанией «Сегён Холдингс» (головной структурой всей группы «Сегён», названной в честь отца) и 11 её дочерними предприятиями велось в жестком, интенсивном режиме. В последний год также агрессивно форсировалась официальная передача поста генерального директора.

Именно тогда развернулась полномасштабная, подковерная война с У Иль-хёком — управляющим директором и сыном покойного сооснователя корпорации У Ён-сока, который сам яростно претендовал на кресло следующего главы компании. Пока И-вон всеми силами обрабатывал акционеров и членов совета директоров, форсируя передачу дел, состояние отца резко ухудшилось. Напоследок наркотические анальгетики практически перестали действовать, обрекая старика на запредельные, нечеловеческие муки.

И-вон каждую ночь сжимал бьющуюся в судорогах руку отца и истово молился. Председатель был его единственным близким человеком, но просить Бога продлить существование в таком адском кошмаре у И-вона просто не поворачивался язык. Он лишь умолял Господа перенести эту чудовищную, разрывающую плоть боль на него самого, а если это невозможно — поскорее даровать отцу спасительное освобождение.

«Не смей бездумно просить о том, чтобы забрать мою боль, глупец. Ты даже представить себе не можешь, каково это» .

«Оставаться здесь одному, без вас — куда больнее, отец».

«Как же такой ранимый и одинокий мальчишка выдержит один... Мне следовало поскорее женить тебя. Неужели в твоем сердце действительно нет ни одной женщины, которая тебе бы нравилась?»

«Нет никого».

«Твои глаза ведь не устремлены в небеса, и тело работает исправно, так почему за все годы ты не встретил ни одну? Только не говори мне, что после моей кончины ты собираешься покорно вернуться за стены духовной семинарии».

Сын лишь молча опустил голову, сжав переносицу, словно проглотил каплю горькой желчи. В ответ из уст умирающего донесся едва различимый, хриплый шепот:

«Прости меня, И-вон-а. Я совершил перед тобой страшный, непростительный грех...»

«О чем вы говорите, отец. В конце концов, это был мой собственный, осознанный выбор».

Сразу после совершения Таинства Елеосвящения, борясь с накатывающими волнами предсмертной агонии, отец из последних сил выдохнул свои финальные напутствия:

«Не плачь. Отпусти меня... Отпусти с улыбкой на лице. И не смей звать врачей, со мной всё хорошо...»

И-вон сдержал данное отцу слово. Когда старик, намертво зажав его ладонь в своей, медленно превратился в холодное изваяние, сын не стал биться в истерике и заливать комнату слезами. Вместо этого он беззвучно, глубоко поблагодарил Всевышнего за то, что душа его родителя наконец обрела вечный покой в небесной обители.

Искренне радоваться смерти отца было свыше его сил, но чувствовать безграничную благодарность за то, что тот избавился от мук, он мог. Равно как и воскрешать в памяти их лучшие, светлые общие воспоминания. Как это часто бывает между отцами и сыновьями, в их отношениях не водилось избыточной, женской нежности или приторной ласки, но Хан Се-гён — и по его собственным меркам, и по строгим объективным критериям — был хорошим, достойным отцом, оставившим после себя множество теплых воспоминаний.

«Вы слишком долго и тяжело страдали. Пусть теперь там, в лучшем мире, ваша душа обретет истинный мир».

И-вон запер глубоко внутри себя этот разрывающий гортань траур и удушающее чувство невосполнимой потери. Он искренне верил, что это было болезненное, но безупречно честное, тихое и правильное прощание.

— На сегодняшний день исполнительный директор Хан И-вон не имеет законного права распоряжаться унаследованной долей председателя Хан Се-гёна!

Всё оставалось правильным ровно до той секунды, пока в главном конференц-зале штаб-квартиры, где собрался весь топ-менеджмент, члены совета директоров и ключевые акционеры, не появился молодой юрист по имени Чон Со-хён, обрушив на голову И-вона этот сокрушительный удар.

— Что за абсурд вы несете?! Как это — исполнительный директор не может вступить в права наследования?!

— Что происходит? Неужели у старого председателя обнаружился внебрачный ребенок на стороне?

Зал мгновенно взорвался испуганным, яростным ропотом. И-вон лишь издал сухой смешок, слегка качнув гудящей от переутомления головой. Что за нелепый бред. С юридической точки зрения вступление в наследство не имело ни малейших изъянов, а отец перед уходом лично урегулировал абсолютно все налоговые обременения.

Однако стоило адвокату Чону, точно карающий королевский указ, высоко поднять над головой написанное от руки нотариальное завещание председателя и звучно зачитать его строки, как атмосфера в помещении мгновенно сковалась ледяным оцепенением.

«Касательно унаследованной Хан Се-гёном доли — а именно 785 500 обыкновенных акций холдинга "Сегён Холдингс", составляющих 25% общего пакета компании:

Прямой наследник Хан И-вон не имеет права распоряжаться указанными активами вплоть до того момента, пока не будет официально зарегистрирован и подтвержден его законный брак с Ю Ми-хён — дочерью директора У Сон-хи».

И-вон выслушал текст завещания, не проронив ни единого слова. Он физически чувствовал, как десятки потрясенных взглядов вонзились в его фигуру, словно каленые стрелы. Завершив чтение, адвокат Чон бережно опустил подлинник документа на полированный стол и в упор посмотрел на наследника:

— Исполнительный директор Хан, скажите, вы были заранее ознакомлены с волей вашего покойного отца?

— Нет. Я слышу этот текст впервые в жизни.

Шумные выдохи и панический, растерянный шепот волной прокатились по залу. Но И-вон вместо ярости или паники чувствовал лишь глухое, абсолютное недоумение.

Зачем? Ради чего отец пошел на такой шаг, даже не попытавшись обсудить это с ним при жизни?

Сначала он приложил титанические усилия, чтобы силой вырвать его из стен духовной семинарии, а теперь, когда цель достигнута, он фактически лишает его права на владение компанией?

Ми-хён была внучкой сооснователя корпорации У Ён-сока и довольно известной в Южной Корее актрисой мюзиклов. Они действительно знали друг друга с раннего детства, но с того самого момента, как И-вон переступил порог семинарии, их общение с ней сошло на нет.

Разумеется, в их высших кругах союзы и расторжения контрактов всегда строились на циничном расчете, деньгах и власти, а использование брака в качестве инструмента для укрепления позиций бизнеса было делом не просто привычным — обязательным. В конце концов, его собственный отец в свое время ради расширения «Сегён Констракшн» взял в жены его мать — женщину на шесть лет старше его самого, которая пошла под венец после тяжелого развода из-за подтвержденного бесплодия.

Его мать, бывшая единственной дочерью строительного магната и владелицей колоссальных земельных угодий, судя по всему, искренне и беззаветно любила отца. Она без остатка влила все свои капиталы в развитие «Сегён», но ушла из жизни еще до того, как корпорация прочно закрепилась на вершине олимпа. Оставляя все свои акции и имущество единственному, выстраданному после семи кругов искусственного оплодотворения сыну, она оставила отцу жесткое завещание: «Ради будущего нашего И-вона ты не имеешь права жениться повторно». И-вон не знал, связывала ли его родителей подлинная страсть, но он точно помнил, что вплоть до самой смерти отец действительно не впустил в свою жизнь ни одну другую женщину.

Но ради чего теперь отец выставил это ультимативное, ломающее жизнь условие?..

И-вон лихорадочно прокручивал в уме десятки бизнес-комбинаций, но логичный ответ упрямо не находился. Так вот к чему были все те предсмертные вопросы о том, есть ли у него любимая женщина? Но почему нельзя было хотя бы намекнуть, подготовить его заранее?

Ни один родитель в здравом уме не имеет права силой принуждать совершеннолетнего ребенка к супружеству. И отец прекрасно знал, что любые пункты в завещании, грубо ограничивающие свободу воли человека, автоматически теряют юридическую силу.

Всё верно. С юридической точки зрения Хан Се-гён никого ни к чему не принуждал. Это завещание было классическим примером условного завещательного отказа, а потому оставалось безупречно законным и имело полную юридическую силу. Если условия его не устраивали, И-вон мог совершенно спокойно отказаться от обязательств... просто полностью за зачеркнув и потеряв права на свою долю наследства.

Принял бы он предложение отца при жизни, знай он всю правду, — этот вопрос теперь вызывал у него лишь глубокие, мрачные сомнения.

Однако И-вон не стал ни о чем спрашивать исполнительного директора У Сон-хи. Если сговор между ней и отцом был очевиден, то первым, с кем ему надлежало объясниться, была вовсе не госпожа У, а Ю Ми-хён.
К тому же сейчас в зале заседаний находился тот, кто собирался устроить госпоже У грандиозный, яростный скандал.
— Блять! Что это еще за хуйня?! Нуна! Вы с этим покойным Ханом за моей спиной всё провернули?!
Как и следовало ожидать, гробовую тишину конференц-зала разорвал поток отборной брань. Это был управляющий директор У Иль-хёк.
— Попридержи язык, директор У! Я сама ничего об этом не знала.
— Директор У! Ваши слова в адрес усопшего председателя звучат по меньшей мере неподобающе!
— А ты, директор Шин, вообще пасть закрой! Кто тебе позволил встревать, а?!
В сторону независимого директора Шин Чхоль-хи со свистом полетела пластиковая бутылка с водой. Не уклонись он в последнюю секунду, удар пришелся бы прямо в голову. Директор Шин, чье лицо мгновенно налилось багровой краской, резко вскочил с места, но крик директора У буквально пригвоздил его обратно.
— Не знала она, как же! Раз покойный отец посчитал, что нуна — отрезанный ломоть, и не дал тебе власть в компании, так ты теперь решила продать собственную дочь, чтобы прибрать к рукам мой отель?! Нуна, ты совсем с ума сошла?!
— Заткнись! Откуда мне было знать, поженятся они в итоге или нет?! Если они влюбятся друг в друга и сыграют свадьбу, каким образом я, по-твоему, смогла бы этому помешать?!
— Блять, да хорош строить из себя невинную овечку! Ты решила окончательно пустить нашу семью по миру?! Помнишь завещание отца? Фамилию У носит не твоя Ми-хён, а мой сын Чи-мин!
— У Иль-хёк! Я сказала, заткнись и сядь на место!

Возможно, эта вспышка ярости была лишь накопленной усталостью от бесконечных убытков отеля и постоянных попыток замять многочисленные скандалы и махинации младшего брата.
— В любом случае, действующий совет директоров «Сегён Холдингс» уже официально утвердил кандидатуру исполнительного директора Хан И-вона на пост преемника председателя Хана! Так что прекратите третировать совет и швыряться здесь бутылками! А если вам что-то не нравится, созывайте собрание акционеров и попробуйте разом вышвырнуть и совет, и генерального директора! Тьфу, мне до тошноты противно на этот фарс смотреть, я умываю руки!
Чуть не получивший травму Шин Чхоль-хи с грохотом швырнул бутылку обратно и прокричал это прямо в лицо У Иль-хёку. Тот сорвался с места и мертвой хваткой вцепился в его грудки. Вспыльчивый директор Шин, словно только этого и ждал, ответил тем же. Сорвавшийся голос директора У перешел на визг:
— Ах ты псина, пусти! Пусти, кому говорю! Ты кто вообще такой, чтобы на меня голос повышать?! Обычный независимый директор, да я тебя в порошок сотру!
— Да стирай! Если бы не личная просьба покойного председателя Хана, я бы... да ты мне вообще на один удар, ничтожество!
— Блять, да этот старик, которому послезавтра на кладбище прогулы поставят, еще смеет тут пастью щелкать! Ну давай, врежь мне! Я тебя прямо отсюда в гроб уложу! Врежь, ну?!
Окружающие в ужасе бросились растаскивать их, хватая за руки и за ноги, и вся толпа превратилась в единый бесформенный клубок. Конференц-зал мгновенно погрузился в хаос, оглашаемый дикими воплями.

И-вон даже не подумал вмешаться или попытаться навести порядок. Скрестив руки на груди, он безучастно наблюдал за происходящим. Голова раскалывалась от боли, но развернувшаяся перед ним сцена казалась настолько нереальной, словно он смотрел комедийный фильм. Он собрал остатки сил, чтобы подавить готовую сорваться с губ горькую усмешку.