Ей нравилось рисовать. С детства она умела точно копировать предметы. Хотя она никогда не ходила в художественную школу, она часто слышала, что у неё хорошая композиция и она точно схватывает формы. Её хвалили за смелость и чувственность в выражении. Особенно интересен был процесс наблюдения за предметами или людьми и выделения их характерных черт.
Наблюдая за друзьями, Уён заметила, что «слова, произносимые ртом», и «слова, которые говорит тело» — разные вещи. Микро-движения морщинок между бровями и у глаз, дрожь бровей, движение зрачков, тонкие изменения в уголках губ, движения пальцев и рук, угол плеч, наклон тела, движения ног — соединив все эти мелкие детали, можно было без труда прочитать «язык тела». И в большинстве случаев он говорил об истинных чувствах человека. Это было интересно.
На этом надо было остановиться. Проблема в том, что ей захотелось пойти дальше. Ещё. Ещё, ещё немного сосредоточиться и смотреть — и иногда начинало происходить что-то странное.
Возникало ощущение, будто сцена перед глазами отделяется от реальности и хлоп — воспаряет. Вроде бы видно знакомое место, хорошо знакомых друзей, но чувствуешь себя так, будто провалился в другой мир.
И наоборот, иногда контуры предметов или цвета ощущались с такой резкостью, что глазам становилось больно. Цвета проступали с почти кипящей яркостью, контуры предметов обретали кристальную чёткость. Капли воды, стекающие по чёрной краске, катышки, гроздьями висящие на рукаве старого свитера, как роса, капли пота, проступающие на лице друга, тончайший пушок на щеках, тени от бровей, частицы пыли, парящие в лучах солнца — всё это отпечатывалось в памяти с почти болезненной чёткостью.
Щёлк.
В тот же миг сцена врезалась в мозг, как фотография.
В её голове начала накапливаться целая галерея таких снимков. Позже она поняла, что у других людей нет такой памяти. Это было скорее пугающим, чем чем-то, чем можно гордиться.
Уён вспоминала сохранённые сцены и рисовала. Она думала, что если сможет так точно воспроизводить, все будут восхищаться и радоваться. Но эти жалкие попытки обернулись провалом. Друзья, которые считали себя художниками, первыми объявили Уён лгуньей. Они уверяли, что эти рисунки — калька, срисовывание с существующих фото.
Но Уён не могла доказать свою правоту. Когда её окружали друзья, кричащие: «Давай, нарисуй! Прямо сейчас у нас на глазах!» — у неё перед глазами всё белело, и она не могла пошевелить даже пальцем.
Всё, что она могла сделать, — вернуться домой, разрыдаться и выместить злость, разрывая в клочья портреты друзей, которые назвали её лгуньей. Если злость была слишком сильной, она разрезала их ножницами. Хотя совесть мучила её за дурное дело, грудь становилась немного легче, и она не могла остановиться. Количество рисунков, подвергавшихся уничтожению, постепенно увеличивалось — там появлялись мама, папа, учителя, которые её ненавидели.
По мере того как её техника исполнения росла, Уён находила всё более изощрённые способы. Вместо того чтобы физически резать портреты, она стала «вымывать» или «резать» их в своей голове, а затем переносить это на бумагу. Новый способ мести казался ей менее мучительным, но при этом более постоянным и изящным.
— Ты сошла с ума! Что с тобой не так, а?!
Мать, обнаружив спрятанную стопку скетчбуков, закричала пронзительным, как скрежет металла, голосом.
— Что это за рисунки?! Ты что, вырезала из фото мамы и папы и перерисовала?! Ты вообще человек?!
— А-а, нет, мам, я не вырезала. Я даже не стирала. Это просто… когда я так представляю в голове, это выглядит примерно так…
— Это же галлюцинации!
Изо рта матери снова вырвался раздирающий крик, перебивший Уён на полуслове.
— А-а, галлюцинации… Да я с ума сойду из-за тебя! Мало того, что ты всю жизнь мне нервы трепала, теперь ещё и шизофрения?! Фу, просто ужас! Ужас! Что же теперь делать?!
— То, чего на самом деле нет, ты видишь чётко, а нормальное — искажённо — это галлюцинации! Это неоспоримый симптом шизофрении! Потом начнёшь слышать голоса, хвататься за нож, резать себе уши и убивать других!
Мать рвала рисунки в клочья и пронзительно кричала.
— Уён, немедленно брось рисовать! Мало ли людей сошли с ума от рисования? Хочешь, чтобы тебя упекли в психушку? Если ещё нарисуешь — отрежу руки по самые локти, запомни!
Мать сетовала на свою судьбу и долго рыдала, а Уён, побледнев от страха, долго дрожала.
В тот день, прорыв интернет всю ночь, Уён окончательно потеряла надежду на то, что её жизнь наладится.
Тем не менее, она продолжала рисовать. Только после того, как она больше не могла рисовать искажённые и разрушенные формы, её рисунки стали более опосредованными. Она сосредоточилась на том, чтобы через предельно реалистичную технику и причудливую композицию обнажать и запечатлевать внутренний мир людей. Через «язык тела», который люди бессознательно проявляли, она безжалостно вскрывала и замораживала их негативные эмоции, тёмную злобу, низменное превосходство и комплексы неполноценности.
Её портреты, прорисованные с фотографической точностью, выглядели как жуткие и зловещие фотографии. Теперь у Уён не осталось друзей, которым нравились бы её рисунки. Поначалу все удивлялись фотографической точности и живости, но потом появлялись реакции: «мурашки по коже», «страшно». Было немало детей, которые, увидев свой портрет, открыто злились.
Если нельзя было рисовать людей, она рисовала натюрморты. Но и натюрморты вызывали странные чувства. Из-за неестественно изменённых пропорций, гипертрофированной композиции, чрезмерно ярких цветов и дотошной детализации объекты приобретали сюрреалистическую отчуждённость. Даже в одном скрюченном лепестке, нарисованном Уён, друзья чувствовали яростную враждебность. Друзья начали потихоньку сторониться её или, покрутив пальцем у виска, перешёптываться.
С тех пор Уён рисовала для себя, никому не показывая. Бывало, она рисовала больше двенадцати часов в день. Теперь у неё остались только рисунки. Когда она рисовала, она теряла чувство времени и пространства. Она почти не чувствовала жары, голода или шума, поэтому несколько раз падала в обморок от головокружения и обезвоживания. В такие моменты, как и говорила мать, она чувствовала себя идиоткой или психопаткой.
Друзья больше не приближались к ней. Учителя тоже её не трогали. Уён превращалась в призрачное, прозрачное существо. Рисование было единственным способом сбежать от реальности. Блокноты и скетчбуки стали её границей, куда никто не мог войти, и священным убежищем. Уён заполняла своё пространство линиями и цветами. Каждый раз, когда рисунок завершался, её охватывал головокружительный экстаз, словно от наркотика. Уён всё глубже погружалась в этот пьянящий наркотик. Рисование перестало быть просто хобби — оно стало мощным обезболивающим, наркотиком, кислородной маской и спасательным кругом.
— Уён, ты не думала подавать документы в Соримский художественный университет?
Возможность сбежать пришла с неожиданной стороны. Сразу после окончания летних каникул в третьем классе старшей школы классный руководитель показала ей проспект маленького художественного колледжа в Ансоне, провинция Кёнгидо.
— Там есть специальное поступление на 100% по результатам практического экзамена на факультете живописи. Тебе стоило бы попробовать. Правда, рейтинг у вуза так себе, так что на кредиты и госстипендии пока не надейся. Но можно будет подрабатывать.
Классный руководитель преподавала искусство и всегда сожалела о невероятном таланте Уён. Она помогала Уён, которая всё время пряталась в углу художественного класса и рисовала, освоить теорию и основы живописи, выделяла из бюджета арши-бумагу и дорогие краски, сколько могла, и обучала различным техникам акрила и масла. Уён схватывала всё на лету — не одно, а сто, двести вещей.
— Ансон, Кёнгидо... Общежитие, поступление на 100% по практике?
Она не видела больше ничего. Только слова «без учёта оценок» и «общежитие» выделялись огромными буквами.
И без того Уён должна была после выпуска пойти работать в спортзал, который держал отец. Это означало быть с отцом 24 часа в сутки. При одной мысли об этом у неё перехватывало горло и не хватало воздуха.
Если бы она попыталась заикнуться, что не будет там работать, ей нужно было поступить в университет или найти работу получше спортзала. Только тогда её слова имели бы вес.
Но у неё не было особых способностей, она была ужасно слаба в цифрах, всегда была забитой и не умела говорить уверенно — так что найти нормальную подработку было бы невозможно. Успеваемость — и на пробных экзаменах, и в школьном аттестате — была сплошь 8-й и 9-й уровень, так что о поступлении в университет она даже не думала.
Но если 100% практика — у неё был шанс. Она никогда не готовилась к вступительным экзаменам по искусству, но в рисовании она была уверена.
Пальцы начали мелко дрожать. Она интуитивно поняла, что это первый и последний шанс выбраться из дома легально.
— Попробуй подать документы. Раз ты так хорошо рисуешь.