Контент удален!

Глава 7. Рисунки, порождающие ненависть

Ей всегда безумно нравилось рисовать. С самого раннего детства У-ён обладала редким даром переносить любые предметы на бумагу с абсолютной, зеркальной точностью. Она никогда не посещала художественные школы, но учителя и знакомые постоянно восхищались её врожденным чувством композиции и умением мгновенно схватывать анатомические формы. Её штрих всегда называли смелым, эксцентричным и глубоко чувственным. Но самым увлекательным процессом для неё всегда оставалось наблюдение за людьми и вычисление их скрытых черт.

Пристально изучая сокурсников и знакомых, У-ён быстро осознала одну непреложную истину: «слова, слетающие с человеческого языка», почти никогда не совпадали с тем, что «говорило его собственное тело». Едва заметная сеточка морщин у переносицы или в уголках век, мимолетная дрожь бровей, направление взгляда, микроскопическое движение уголков губ, положение пальцев, наклон плеч, разворот корпуса и положение стоп — стоило собрать эти крошечные фрагменты воедино, и безмолвный язык чужого тела считывался без малейшего труда. Этот язык безжалостно обнажал истинную, потаенную суть человека. И это было невероятно захватывающе.

Если бы она только сумела вовремя остановиться на этом этапе... Но её упрямая натура требовала большего, и стоило ей вглядеться в натуру чуть внимательнее, как мир вокруг начинал вести себя странно.

Пространство перед её глазами словно отрывалось от реальности и невесомо парило в воздухе. Вокруг были всё те же привычные улицы и хорошо знакомые лица друзей, но внутри рождалось четкое ощущение, будто её забросило на неизведанную, чужую планету.

Или, напротив, очертания предметов и цвета становились настолько резкими, что рецепторы буквально выли от боли. Оттенки вскипали ядовитой, кричащей яркостью, а контуры обретали паническую, хирургическую четкость. Стекающая по оконному стеклу капля дождя, крошечные катышки на рукаве заношенного свитера, блестящие бисеринки пота на лбу подруги, едва заметный пушок на её щеках, тень от ресниц и пляшущие в лучах солнца пылинки — всё это выжигалось в её сознании с пугающей, детальной ясностью.

Щелк.

В это мгновение сцена намертво, словно скрытой камерой, запечатывалась в её голове.

Внутри её черепной коробки начал бережно формироваться и расти огромный, детальный фотоархив. Лишь спустя годы У-ён с удивлением обнаружила, что остальные люди подобной памятью не обладают. И это открытие принесло ей вовсе не гордость, а первобытный, удушающий страх.

Опираясь на эти сохраненные в голове снимки, У-ён создавала свои картины. Она наивно полагала, что стоит ей показать людям их портреты, выполненные с такой пугающей точностью, как все вокруг ахнут от восторга и полюбят её. Но все её отчаянные попытки завоевать признание обернулись сокрушительным крахом. Девчонки, считавшиеся первыми художницами в классе, устроили ей настоящую травлю, обвинив в банальном обмане. Они в один голос утверждали, что её работы — не более чем обычный обвод по фотографии, трейсинг.

Доказать свою правоту У-ён не могла. Стоило подругам обступить её плотным кольцом, выкрикивая в лицо: «Ну давай! Нарисуй прямо сейчас, у нас на глазах!», как перед глазами всё мгновенно белело, а пальцы коченели, лишая её возможности сделать хотя бы один штрих.

Единственное, что ей оставалось, — возвращаться в свою пустую комнату, захлебываться слезами от бессильной ярости и с остервенением рвать на мелкие кусочки портреты тех самых девчонок, вымещая на бумаге всю свою обиду. Когда удушающая ярость переходила все границы, она бралась за канцелярский нож. Несмотря на жгучее чувство вины за этот постыдный ритуал, это приносило её зажатой груди мимолетное, спасительное облегчение, и остановиться она уже не могла. Со временем список холстов, подвергавшихся безжалостному уничтожению, пополнился портретами матери, отца и учителей, которые питали к ней открытую неприязнь.

По мере того как её технические навыки совершенствовались, У-ён открыла для себя куда более утонченный способ мести. Вместо того чтобы кромсать готовые холсты ножом, она начала проводить эту экзекуцию в своей собственной голове, мысленно искажая и ломая контуры натуры, а уже затем переносила этот растерзанный, гротескный образ на бумагу. Эта новая ментальная месть приносила куда меньше чувства вины, но выглядела гораздо более зрелой, изысканной и долговечной.

— Ты совсем из ума выжила?! У тебя что, крыша окончательно поехала, дрянь?!

Мать, случайно наткнувшись на её тайник с грудой подобных скетчбуков, зашлась в истошном, скрежещущем визге:

— Это что за чертовщина?! Ты зачем изрезала наши с отцом лица на рисунках?! Ты человек вообще после этого или тварь?!

— Н-нет... Мама, я ничего не резала. Я не портила бумагу. Просто... когда я долго представляю вас в своей голове, вы действительно начинаете так выглядеть...

— Да это же самые настоящие галлюцинации!

Пронзительный крик матери грубо оборвал её объяснения на полуслове.

— О господи, галлюцинации... Я из-за тебя точно в могилу сойду! Мало мне было твоих вечных капризов, так ты теперь еще и шизофреничкой решила стать?! Извращенка! Какая же ты мерзкая! Что мне теперь с тобой делать?!

Мать продолжала орать, с остервенением уничтожая листы:

— Чтобы я больше никогда не видела в твоих руках карандашей, Чин У-ён! Ты хоть понимаешь, сколько людей окончательно лишились рассудка из-за этих твоих холстов?! Мечтаешь оказаться запертой в психушке?! Еще раз увижу, что ты рисуешь, — я лично отрублю тебе руки, запомни это!

В тот вечер мать еще долго рыдала, проклиная свою несчастную долю, а У-ён сидела в углу, бледная как полотно, и беззвучно колотилась в истерике.

Именно в ту ночь, проведя долгие часы в поисках медицинских статей в интернете, У-ён окончательно похоронила любые надежды на то, что её жизнь когда-нибудь станет нормальной.

И всё же она продолжала рисовать. Правда, после того как на визуализацию растерзанных и покалеченных тел был наложен жесткий внутренний запрет, её стиль трансформировался, обретя более тонкую, завуалированную форму. Теперь она передавала внутреннюю гниль окружающих исключительно через гиперреалистичную прописку деталей и странные, ломающие пространство ракурсы. У-ён сосредоточилась на том, чтобы с помощью безмолвного «языка тела» вытаскивать на свет божий всю их скрытую неприязнь, тайную злобу, библейскую гордыню и комплексы, намертво консервируя это уродство на бумаге.

Её новые анатомические портреты, прописанные с пугающей точностью, напоминали жуткие, мистические фотоснимки. Разумеется, среди одноклассников не осталось ни одной живой души, кому бы нравилось её творчество. Поначалу сверстники удивлялись её феноменальному мастерству, но очень быстро этот восторг сменился глухим отторжением и страхом. Многие девчонки, случайно увидев свои лица на её рисунках, устраивали ей дикие скандалы.

Когда писать людей становилось невыносимо, У-ён переключалась на натюрморты. Но и обычные предметы в её исполнении рождали у зрителей точно такое же гнетущее, тревожное чувство. Формально объекты сохраняли свои привычные очертания, но из-за искаженных пропорций, ломаной перспективы, ядовитой четкости цвета и пугающе детальной прописи каждого микроскопического дефекта они обретали сюрреалистичную, зловещую чужеродность. Одноклассники умудрялись улавливать волны чистейшей агрессии даже в одном-единственном увядшем лепестке розы, вышедшем из-под её карандаша. Вскоре сверстники начали обходить её стороной, крутя пальцем у виска и шепотом переговариваясь за её спиной.

С тех пор У-ён перестала показывать свои работы кому бы то ни было, запершись в своем одиночестве. Бывали дни, когда она проводила за холстом по двенадцать часов кряду, не разгибая спины. В её реальности больше не осталось ничего, кроме рисунков. В моменты работы для нее переставали существовать понятия времени и пространства. Она не замечала ни удушающей жары, ни голода, ни шума вокруг, из-за чего несколько раз падала в обморок от истощения и обезвоживания рецепторов. В такие минуты она действительно ощущала себя дефективным ничтожеством и шизофреничкой, точь-в-точь как твердила ей мать.

Студенты и знакомые больше не делали попыток приблизиться к ней. Преподаватели тоже предпочитали её не трогать. У-ён постепенно превратилась в бесплотный, прозрачный призрак, блуждающий по коридорам. Творчество оставалось её единственным аварийным выходом из этого адского мира. Блокноты и альбомы очерчивали вокруг неё священный барьер, куда вход посторонним был закрыт навечно. У-ён заполняла свое тайное убежище паутиной из безупречных линий и красок. И каждый раз, когда очередной рисунок был полностью завершен, внутри неё сокрушительной волной поднимался головокружительный, чистый восторг — словно в её вены ввели мощную дозу наркотика. Она увязала в этой зависимости всё глубже. Рисование давно перестало быть просто увлечением, превратившись в единственный эффективный анальгетик, кислородную маску и спасательный трос, удерживающий её на краю бездны.

— У-ён-а, скажи, ты когда-нибудь думала о том, чтобы подать документы в академию Сорим?

Спасительный шанс явился с совершенно неожиданной стороны. Сразу после окончания летних каникул в выпускном классе классный руководитель протянула ей брошюру с правилами приема в небольшое художественное учебное заведение в городе Ансон, провинция Кёнгидо.

«На факультете живописи в этой академии открыт специальный набор, где сто процентов оценки составляет творческий конкурс. Мне кажется, это твой единственный реальный шанс. Да, сам вуз сейчас находится не на лучших позициях в рейтингах, поэтому рассчитывать на государственные стипендии или льготные образовательные кредиты пока не приходится... Но ты ведь сможешь подрабатывать в свободное время, верно?»

Классный руководитель сама вела уроки искусств и всегда искренне сокрушалась о том, что такой колоссальный, самородный талант У-ён пропадает зря. Именно она когда-то вытащила девочку из глухого угла художественного класса, помогла ей освоить теорию и классическую базу живописи, умудрялась в рамках скромного школьного бюджета выделять для нее дорогую акварельную бумагу Arches и качественные пигменты, а также обучила её сложным техникам работы с акрилом и маслом. У-ён схватывала информацию на лету: там, где ей объясняли один базовый элемент, она самостоятельно совершала прыжок на сто шагов вперед.

«Провинция Кёнгидо, Ансон... Общежитие... И сто процентов за творческий конкурс»?

Вся остальная информация в буклете мгновенно стерлась из её сознания. Перед её глазами огромными буквами горели лишь два слова: «Творческий конкурс» и «Общежитие».

Ведь по первоначальному плану отца, сразу после окончания школы У-ён должна была отправиться работать в его спортивный зал. Это означало проводить двадцать четыре часа в сутки рядом с ним, под его полным контролем. От одной этой мысли у неё перехватывало дыхание, а горло сдавливали невидимые тиски.

Чтобы получить хотя бы призрачное право заявить отцу, что она отказывается от этой участи, ей необходимо было либо поступить в университет, либо найти приличную и стабильную работу, которая выглядела бы весомо в его глазах. Только в этом случае её слова имели шанс быть услышанными.

Но у нее не водилось никаких полезных навыков, она патологически путалась в цифрах и из-за вечного страха не могла вымолвить ни одного внятного слова при посторонних. Обычное собеседование на копеечную должность обернулось бы для нее крахом, а её школьный табель из-за бесконечных пропусков был сплошь усыпан позорными восьмерками и девятками. Обычное поступление в вуз было для нее закрыто навсегда.

Но сто процентов за творческий конкурс — это полностью меняло дело. У неё не было опыта в классическом академическом рисунке для поступающих, но в своем умении владеть карандашом она была уверена на все сто.

Пальцы У-ён мелко задрожали. Она спинным мозгом почувствовала: это её первый и, скорее всего, единственный в жизни шанс совершить легальный и безопасный побег из семейного ада.

— Попробуй подать туда документы. Твой учитель утверждает, что ты у нас какая-то невероятная художница.

После официального визита в школу отец вернулся домой и совершенно буднично озвучил то, во что У-ён не могла поверить до последнего.