Предупреждение о содержании:
В этом произведении затрагиваются темы суицида и
суицидальных мыслей. Просим вас оценить свою готовность к прочтению.
Говорят, где-то на реке Ханган есть мост, получивший прозвище «Мост жизни».
Это мост Мапо, соединяющий районы Ёыйдо и Мапо. На его перилах выведены теплые, поддерживающие фразы, призванные остановить тех, кто решился на отчаянный шаг. Именно поэтому его стали так называть.
Однако, когда я прочитала о том, что число попыток самоубийства на этом месте, вопреки всему, резко возросло, мне подумалось, что такова была предрешенная судьба «Моста жизни». Ведь северный полюс магнита неизменно притягивает южный, к любому благому делу обязательно подмешивается злой рок, а к человеку доверчивому всегда липнут мошенники. Точно так же и слова надежды неотвратимо притягивают тех, кто погружен в абсолютное, беспросветное отчаяние.
Я знаю, что в сердцах людей, создавших этот «Мост жизни», жила любовь. Вот только это светлое, прекрасное чувство со временем просто поддалось законам природы и безжалостно сгнило. Это столь же естественный процесс, как то, что железный гвоздь притягивает кислород и покрывается ржавчиной, а вкусная еда привлекает бактерии и неизбежно портится.
То же происходит и с любовью между мужчиной и женщиной. Чем она прекраснее и пламеннее, тем сильнее притягивает к себе разочарование, скуку и скрытую ненависть, стремительно разлагаясь изнутри. Время рано или поздно всегда это доказывает.
Чтобы удержать любовь и уберечь её от распада, люди связывают себя узами брака. Это очень похоже на то, как вкусную еду прячут в морозильную камеру. В человеческой природе заложен инстинкт: если хочется сохранить что-то надолго, это нужно засунуть поглубже в морозильник.
Вот только они упускают из виду одну деталь. Еда, которая слишком долго лежит в заморозке, начинает, словно губка, впитывать в себя все самые мерзкие, застоявшиеся запахи, превращаясь в итоге в нечто тухлое. Когда мне было десять лет, мои мама и папа смотрели друг на друга с таким выражением лиц, будто их заставляли есть десятилетнее замороженное свиное тонкацу. А теперь, когда мне исполнилось двадцать, они уже совершенно не стесняются демонстрировать гримасы тошноты и омерзения.
Впрочем, подобные взгляды больше не ранят ни одного из них. Боль от взаимных проклятий и кулаков отца настолько сильна, что у них просто нет времени отвлекаться на чужие выражения лиц. Когда-то они заключили этот брак, потому что были судьбоносно, безумно влюблены друг в друга, и родили меня, чтобы скрепить этот союз, но сейчас в нашей семье никто никого не любит.
Именно поэтому я не верю в существование истинной, вечной любви. Я верю лишь в её паршивый, уродливый финал. Жизнь моих родителей и жизни сотен чужих аджумма и аджосси вокруг — лучшее тому подтверждение. И неважно, встретились ли люди впервые в день свадьбы по воле семей или сошлись в пламени безумной страсти, — их ждет одинаково жалкий, серый или трагичный конец. Даже Ромео и Джульетта, не умри они так вовремя в юности, обязательно дожили бы до того дня, когда их начинало бы тошнить от одного только взгляда друг на друга.
Потому мне иногда было искренне любопытно: если в один прекрасный день эта фатальная глупость настигнет и меня? Если она явится в самом прекрасном обличье, источая самый пьянящий, сладкий аромат, и удушающей, непреодолимой силой сожмет мою шею мертвой хваткой...
...Как поступлю я?
Я не поддамся на обман. Я костьми лягу, но сделаю всё, чтобы это лживое, мошенническое чувство не дотащило меня до финальной точки — до брака. Эта проклятая страсть, похожая на проказу, которая каплей за каплей разъедает душу и заживо гноит всё тело, не сможет ослепить меня так же, как ослепила моих родителей и миллионы других влюбленных. Я соберу все свои силы, чтобы с презрением оттолкнуть, растоптать и уничтожить её еще на подлете.
Говорят, где-то на реке Ханган есть мост, получивший прозвище «Мост жизни».
Мне отчаянно хотелось оказаться на этом мосту с красивым названием.
И именно там я встретила его.
Мост жизни
Этот день должен был стать для У-ён последним днем её старшей школы.
В течение жизни нам часто кажется, что есть вещи, которые мы обязаны свято соблюдать, но на поверку оказывается, что все эти правила гроша ломаного не стоят. К примеру, вера в то, что перед стейком нужно обязательно съесть суп, что студент обязан прилежно учиться, что физическая близость допустима только с любимым человеком или что в день выпуска нужно непременно явиться в школу, держать в руках праздничный букет и вымученно улыбаться на фотокамеру.
Именно поэтому утренним выпускным днем У-ён решила наплевать на церемонию, цветы и памятные снимки с родителями. Вместо этого она наметила себе куда более грандиозный план — отправиться на мост Мапо и совершить свой самый красивый, финальный прыжок. Всю жизнь её учили, что поступать так — страшный, смертный грех, но, если поразмыслить, не было ни одной веской причины этого не делать. Труднее всего было принять само решение, а добраться из дома до моста Мапо оказалось делом пары минут — проще, чем высморкаться.
Разумеется, если со стороны взглянуть на вчерашнюю абитуриентку, которая только что благополучно сдала экзамены и поступила на желанный факультет изящных искусств, Мапо-дэгё едва ли казался подходящим местом для прогулок «будущей студентки».. Особенно если эта девушка стояла в одной лишь тонкой школьной форме в двенадцатиградусный лютый мороз, без пальто, а всё её лицо было разукрашено иссиня-черными гематомами и каплями запекшейся крови от жестоких побоев.
У-ён сильнее вжала голову в плечи и беззвучно, горько усмехнулась. «Надо же, стою на краю бездны, а в голове вертятся мысли о том, красиво ли я выгляжу и подходит ли мне одежда... Мама права, я действительно окончательно сошла с ума».
...Впрочем, теперь это не имело абсолютно никакого значения.
Слова о том, что стоит только сдаться — и сразу станет легче, оказались чистой правдой. По крайней мере, теперь ей больше не нужно было содрогаться от ужаса в ожидании того, что принесет следующий день.
Конечно, где-то в самых потаенных уголках души еще тлела глухая, удушающая обида. Ей до безумия хотелось бы хоть краем глаза увидеть, как её мать и отец будут биться в истерике, разрывая на себе одежду и захлебываясь слезами: «Прости нас, У-ён-а, мы были неправы, это наша вина!» За возможность понаблюдать за этим зрелищем хотя бы в течение пяти минут она, не задумываясь, продала бы душу самому дьяволу.
«Какая же ты глупая. Нашла о чем мечтать».
В их черепных коробках физически отсутствовали функции раскаяния или работы над ошибками. Мать лишь привычно заведет свою шарманку, обливаясь крокодиловыми слезами: «Ты намертво вбила ржавый гвоздь в родительские сердца, дрянь», а отец пулей помчится в школу, устраивая там дикий погром и крича: «Какие паршивые кобели посмели довести моего ребенка?!» Чем созерцать этот фарс, лучше не видеть вообще ничего.
У-ён опустила ладони на холодные поручни и посмотрела вниз. Из-за резкого похолодания перед Лунным Новым годом река Ханган уже подернулась у берегов мертвенно-белой коркой льда.
Теперь у неё оставалась одна-единственная надежда: сделать всё как можно быстрее и по возможности безболезненно.
Что сработает быстрее? Сердце мгновенно встанет от ледяного шока или голова разобьется в щепки о бетонные опоры?
...Да без разницы. Главное — не захлебнуться.
Ей было до умопомрачения страшно перед мыслью о тех нескольких минутах агонии, которую придется пережить в полном сознании, и от этого всё её существо наполнялось невыносимой, удушающей жалостью к самой себе.
«Ничего страшного, нечего трусить, чем это отличается от обычного аттракциона? Точно такой же банджи-джампинг».
...Только без страховочного троса на ногах.
«Просто мысленно отсчитай: один, два, три — и вперед! Прыгай. Стоит только сделать шаг, и страх уйдет сам собой».
Но ты ведь никогда в жизни не прыгала с тарзанки.
«Ну и пусть, дура, зато ты каталась на "Зайро Дроп" в Лотте Ворлд!»
А ведь точно. Прошлым летом они с девчонками ходили туда.
Тогда всё закончилось в считаные секунды, она даже вскрикнуть не успела. То был совершенно ошеломляющий, новый опыт. Финал наступил так стремительно и чисто, что, оказавшись внизу, У-ён еще долго растерянно озиралась по сторонам, не веря, что всё уже позади.
В этот раз всё будет точно так же. Она и пикнуть не успеет, как мир вокруг просто погаснет. А раз так, то нечего разводить здесь слюни и звать по именам тех, кому на неё плевать. Нужно просто широко раскинуть руки, словно празднуя победу, и сделать этот шаг.
Смерть — это далеко не всегда трагедия, просто живые не хотят этого понимать. У-ён никогда не могла взять в толк, почему на похоронах её дедушки и бабушки, которые всю жизнь мучительно болели и буквально выли от невыносимой боли, родственники устраивали такие громкие, показушные рыдания. Конечно, расставаться тяжело, и тоска неизбежна. Но право самого человека прекратить свои земные страдания всегда должно стоять выше эгоистичного желания окружающих созерцать его живым. Должно быть, именно поэтому умные люди придумали термин «эвтаназия».
У-ён попыталась примерить это слово к своей ситуации, но к глазам тут же подкатили горькие слезы, и она поспешно оставила эту мысль. Как бы она ни хорохорилась и ни пыталась казаться циничной, из её груди упрямо рвался наружу глухой, детский плач.
Холод больше не пробирал её тело. Обледеневшие, пунцовые пальцы рук, голые ноги без капли капрона, кожа, прикрытая лишь тонкой тканью школьной блузки, — всё её существо сейчас превратилось в одну сплошную, пульсирующую болевую точку. Если подумать, в её жизни уже очень давно не существовало иных чувств, кроме боли. Ни вкус, ни запахи, ни прикосновения, ни звуки — рецепторы У-ён на протяжении многих лет твердили ей лишь одно: «Больно, еще больнее, невыносимо, до смерти больно». Ей едва исполнилось двадцать, но внутренне она ощущала себя глубокой старухой, прожившей на этом свете добрых два века.
Ей было противно от самой себя за то, что в её голове рождаются исключительно такие черные, уродливые мысли. Умные люди в телевизоре твердили, что нужно мыслить позитивно и чаще улыбаться, чтобы притянуть к себе счастье, но сколько бы она ни тужилась, внутри рождалась лишь одна гниль. Наверное, эти деструктивные думы — такая же тяжелая зависимость, как алкоголизм или пристрастие к сигаретам.
...Ну и пусть. В конце концов, я ведь и правда ненормальная.
«Ущербная», «шизофреничка», «тварь сумасшедшая», «психопатка» — именно так изо дня в день называли её родные мать и отец. Да и школьные приятели частенько бросали ей в лицо: «Ну ты и странная, деваха из четвертого измерения», «Ого, ну она и психованная! Трэш, полный улет». У-ён никогда не могла разобрать, были эти слова оскорблением или извращенным комплиментом, пытались ли они так выразить симпатию, или же это была жестокая травля, подпитываемая её собственным синдромом жертвы.
Её безостановочно, по кругу выжигало чувство вины. Из-за этого она пребывала в состоянии вечного, парализующего ужаса, который то и дело сменялся вспышками глухого гнева, раздражения и дикого, животного желания раствориться, исчезнуть, сбежать.
Ей до безумия хотелось обнулить всё. Стать везучей душой, которая вселилась в новое, чистое тело и начала жизнь с чистого листа. Или превратиться в персонажа компьютерной игры, который воскресает в ту же секунду, стоит только нажать на кнопку сброса. Весь её жизненный путь представлял собой уровень экстремальной сложности, а раз так, то где-то в интерфейсе этой реальности обязательно должна была быть спрятана кнопка экстренной эвакуации или сброса настроек.
И совсем недавно У-ён её нашла. Кнопку аварийного выхода. Ей казалось, что теперь осталось лишь нажать на нее, открыть запертую дверь и навсегда оказаться в безопасности...
Но сегодня утром эта иллюзия с треском взорвалась.
— Ну и пусть. Всё в порядке, ведь у меня в запасе остался самый главный, финальный тумблер.
Если подумать, все те годы, что она терпела и упрямо цеплялась за надежду, принесли ей одни лишь убытки. Наверное, та самая надежда, что осталась на дне ящика Пандоры, была вовсе не утешением, а самым изощренным и жестоким проклятием для человечества.
У-ён перевела взгляд на белоснежный поручень моста. Прямо перед её глазами, выведенные строгим, аккуратным шрифтом, проступили буквы. Та самая надежда, которая притянула к себе её отчаяние. Фрагменты красивых, романтичных фраз, подаривших мосту Мапо его гордое имя, начали один за другим всплывать в её сознании.
「Как поживаешь? У тебя всё хорошо?」
Ощущение было такое, словно в её зрачки с размаху вонзили острое шило. Вы издеваетесь? С какого перепугу человек, у которого «всё хорошо», припрется ночью на этот проклятый мост? Сдерживаемые до этого слезы от одной этой дурацкой строчки хлынули наружу с новой силой. «Мамочки, ну как же так...» — У-ён зажмурилась и принялась взволнованно топать ногами. Невидимое шило теперь безжалостно полосовало её гортань. Она попыталась пойти быстрее, сбежать, но строчки на перилах, словно преданные дворняги, упрямо виляли хвостами и следовали за ней по пятам.
「Помнишь, что ранило тебя сильнее всего три года назад? Наверное, уже и не вспомнишь?」
Да как такое забудешь, если этот ад продолжается прямо сейчас, в режиме реального времени?!
「В любом случае, здорово ведь вот так прогуляться и подышать свежим воздухом?」
Человек, который сочинил эту чушь, явно никогда не стоял на Мапо-дэгё в одиночестве посреди зимы. Этот ледяной, пронизывающий до костей ветер сейчас буквально срезал кожу с её лица, словно яблочную кожуру.
«Да плевать, просто сделай это. Это ведь не ядерная кнопка, а обычный аварийный выход. Земля от этого не остановится. Просто шагни. Инструкторы по банджи-джампингу всегда говорят: прыгать нужно в первую же секунду, пока мозг не успел сообразить и испугаться».
Но У-ён продолжала медлить. Какая-то глупая, наивная часть её существа упрямо заставляла вчитываться в следующие предложения, втайне надеясь: «Ну же, пусть появится хоть одна строчка, которая сможет удержать меня и повернуть назад». Тексты вокруг были безответно прекрасными и поэтичными, Ханган внизу — бескрайним, мост — бесконечно длинным, а поручни, как назло, находились ровно на уровне её глаз.
「У тебя есть секрет?」
Есть.
「Тот самый, от которого разрывается грудь и о котором ты не можешь рассказать ни одной живой душе?」
「Выговорись. Облегчи душу прямо сейчас」.
Мне больно не оттого, что у меня есть секрет... Мне просто до безумия, до смерти страшно...
«Я... мне так страшно...»
В конце концов она окончательно остановилась и принялась яростно размазывать слезы тыльной стороной ладони. Ей не хотелось умирать так жалко и плаксиво. В её идеальных фантазиях она красиво раскидывала руки в полете, а в реальности — просто стояла, захлебываясь соплями из-за дурацких строчек на поручнях.
Раз уж итог всё равно один, почему она за всю свою жизнь так ни разу и не решилась сочно, во весь голос вывалить кому-то всю правду? Друзьям, учителям, полиции, операторам горячих линий психологической помощи... Почему она всегда держала рот на замке? Ну или хотя бы попрощалась бы с кем-нибудь перед уходом.
Да, ей определенно нужно было оставить послание. Если она исчезнет вот так, её родители придут в полицейский участок, устроят там показушный плач и заявят, что их неблагодарная дочь в очередной раз проявила эгоизм и вбила гвоздь в их сердца. В глазах общественности Чин У-ён навсегда останется взбалмошной, глупой девчонкой, которая покончила с собой из-за минутной истерики.
Этому не бывать. Мать с отцом обязаны досконально, во всех деталях узнать, почему их ребенок возвращается домой в виде трупа. Они должны захлебнуться в собственном покаянии и выть от удушающего чувства вины до конца своих дней.
У-ён порылась в сумке и извлекла альбом для набросков. Её неизменный спутник — блокнот для рисования. Распахнув его, она принялась изо всех сил дуть на посиневшие пальцы и выводить буквы. Пальцы окоченели настолько, что ручка едва слушалась. — «Ай, чёрт! Чёрт бы всё побрал!» — она со всей силы потерла ладонь о ткань школьной юбки, пытаясь вернуть чувствительность рецепторам. Если она не напишет это, родители до последнего будут выходить сухими из воды и отрицать свою вину! Эта мысль бесила её сильнее, чем сама смерть. От удушающей ярости слезы вновь хлынули из глаз. Кажется, в её голове окончательно сломался какой-то важный механизм. Тексты, которые только что весело бежали за ней по перилам, теперь расплывались перед глазами уродливыми, кривыми кляксами.
「Бывает ведь такое: совершенно чужой человек, случайный прохожий」
「Тот, кого хочется внезапно схватить за грудки и сочно, во весь голос вывалить ему всё, что накипело」
「Сделай это прямо сейчас. Посмотри, ведь рядом с тобой есть телефон」.
Капли слез густо потекли по бумаге, размывая чернила. Никакого телефона у неё не было. Она намеренно оставила мобильник дома, резонно опасаясь: стоит кому-то позвонить и сказать ей хоть одно доброе слово, как она тут же разрыдается как младенец и покорно потащится обратно в свой домашний ад.
«Знала бы, что всё так обернется, обязательно взяла бы его с собой. Перед тем как нажать на последнюю кнопку сброса, набрала бы учителю и вывалила всё до последнего слова. Или просто начала бы тыкать в случайные цифры, и первому же человеку, который снял бы трубку, высказала бы всё, что гноило меня изнутри. Всё равно ведь терять нечего, теперь уже плевать на стыд и страх».
Размазывая слезы по лицу, У-ён подняла взгляд и ошеломленно приоткрыла рот.
«...Автомат?»
Ощущение было такое, словно её с размаху ударили обухом по затылку. Прямо перед ней, укутанный в пелену морозного тумана, действительно высился экстренный телефон-автомат.
「Ну же. Расскажи мне свою историю」.
...И словно в каком-то мистическом, фантасмагоричном сне, прямо рядом с ним стоял человек.
Это был совершенно обычный, на первый взгляд, мужчина. Одетый в строгий, скучный и темный деловой костюм, который идеально гармонировал с высящимся на том берегу бетонным лесом небоскребов, он неподвижно стоял, устремив взгляд на темную гладь реки.
«Если уж судьбе было угодно явить мне спасителя в такой критический момент, мог бы хотя бы нацепить костюм Супермена. Три ярких базовых цвета добавили бы этой сцене хоть немного юмора». У-ён поспешно вытряхнула эту абсурдную мысль из головы. Вот из-за таких глупых, неуместных фантазий посреди смертельной опасности её и считали сумасшедшей. Она органически ненавидела эту свою черту — способность выдавать дурацкие ассоциации в самые неподходящие моменты.
Мужчина замер у перил, словно каменное изваяние. Единственным живым движением в его фигуре были полы длинного серого пальто, которые яростно хлопали под ударами ледяного ветра, хлеща его по ногам. Несмотря на то, что он был экипирован по всем правилам — дорогое шерстяное пальто, плотный шарф, перчатки и добротная обувь, — то, как он стоял, подставив грудь пронизывающему речному шквалу, едва ли добавляло его облику тепла. Впрочем, складывалось впечатление, что сам он этого дикого холода попросту не замечает. При взгляде на него в памяти У-ён снова всплыла строчка с перил:
「Ну же. Расскажи мне свою историю」.
Может быть, этот Аджосси тоже стоит здесь в ожидании того, что кто-то подойдет и произнесет ему эти самые слова?
Поскольку У-ён специализировалась на портретах и часто писала людей, у неё выработалась профессиональная привычка досконально, дотошно изучать натуру, вычисляя скрытый подтекст по мимике и жестам. Человеческое тело обладает своим собственным, невероятно богатым языком, который, в отличие от лживого человеческого языка, совершенно не умеет притворяться. Чтение этого безмолвного языка тела когда-то стало для У-ён, панически боявшейся близких контактов, единственным надежным окном в окружающий мир.
«Неужели этот Аджосси сейчас тоже мечтает о своем финальном банджи-джампинге?»
У-ён продолжала коситься на него исподтишка, внимательно наблюдая за каждым изменением. В этот момент с реки вновь налетел мощный шквал, заставив полы его длинного пальто плотно облепить фигуру.
Её зрачки мгновенно расширились. Стоило плотной ткани очертить контуры его тела, как вся прежняя серая, унылая атмосфера вокруг него улетучилась без следа. Глаза У-ён намертво приковал к себе безупречный, изысканный и невероятно утонченный силуэт.
Чем больше она практиковалась в живописи, тем сильнее становилась её одержимость анатомией и чистотой человеческих линий. А в этом незнакомом Аджосси скрывалась какая-то первобытная, абсолютная красота пропорций. Напрочь позабыв о том, ради чего она вообще пришла на этот мост, У-ён открыто, в лоб принялась сканировать его взглядом.
Во-первых, этот мужчина был высок. Невероятно высок. Поручни моста Мапо доходили У-ён, чей рост составлял всего 149,7 сантиметра, аккурат до уровня глаз. А этот Аджосси спокойно опирался на них локтями и выглядел выше её как минимум на две головы.
