Пока Уён рассказывала свою долгую историю, мужчина выглядел так, будто ему было больно слушать. Когда речь заходила о рисунках, его глаза чуть расширялись, а брови дёргались; когда она говорила о родителях и друзьях, его дыхание на мгновение становилось прерывистым, а кончики пальцев, сжимавших чашку с кофе, белели. Но он ни разу не прервал её.
Когда Уён закончила, мужчина наконец закрыл глаза и медленно выдохнул.
— Госпожа Чин Уён.
— Да.
— Вы когда-нибудь обращались в полицию или просили помощи у учителей?
— Нет.
— Понятно.
Мужчина не стал спрашивать «почему». Он просто молча кивнул. Затем протянул руку и осторожно похлопал её по плечу. Тук-тук. Тук-тук-тук. Уён была благодарна не столько за утешение в этом жесте, сколько за то, что он не стал допытываться, почему она не обращалась. Ей было бы невыносимо унизительно оправдываться в том, что у неё не хватило смелости рискнуть жизнью, чтобы заявить.
Обращение в полицию — это и правда было делом, которое требовало рисковать жизнью. Полицейские всегда ставили сохранение семьи выше её разрушения. Дело было не в том, что её друзья в похожей ситуации не могли позвонить по номерам 112 или 1366, потому что у них сломаны пальцы. Даже если они звонили, родителей в конце концов отпускали с предупреждением, а вечером им снова приходилось видеть их дома. Уён знала, что когда они возвращались домой, их глаза...
Ни разу она не слышала трогательного хэппи-энда о том, как они раскаялись, а потом жили душа в душу и ели хорошо.
— Аджосси, но, может, я и правда психопатка, как мама говорит.
Мужчина спокойно встретился с ней взглядом. Почему ты так думаешь? — беззвучно спросил он.
Уён в какой-то момент перестала сопереживать страданиям матери. Она не останавливала отца, когда он бил, не утешала мать. В детстве она обнимала мать и плакала вместе с ней или вцеплялась в ноги отца с криком «не бей маму» и сама получала, но теперь она просто пряталась как можно незаметнее и ждала, пока буря утихнет. Глядя на разноцветные синяки на лице матери или на своём теле, она думала: «Как у Шагала — ярко и красочно», и каждый раз понимала, что точно не в своём уме. Но если бы она не думала так, она не смогла бы пережить тот ужас и удушье.
Мать так бьют, а ты чего делала? Наверное, ты будешь довольна, только когда я сдохну у тебя на глазах.
Уён иногда думала: «Хоть бы папа умер». А иногда: «Хоть бы они оба умерли». Но средняя продолжительность жизни в Корее — 83 года, родители слишком молоды и оба чересчур здоровы. Хотя они немного пьют, но умереть самой — кажется самым лёгким и простым.
Она представляла, как в дом врывается грабитель и убивает маму или папу. Она рисовала в голове картину залитого кровью дома, их тела, изрезанные ножом, — но никаких чувств не возникало.
Если бы такое случилось на самом деле — ей было бы страшно, или спокойно, или легко?
Она не могла прийти к выводу и бросала эту мысль. Ей было страшно узнать, какой будет ответ. Особенно пугали сладкие фантазии о том, что этим грабителем могла быть она сама.
Поэтому каждый раз, когда мать шептала или бормотала: «Посмотри на свои глаза. Думаешь, я не знаю, о чём ты думаешь? Признайся честно... Ты хочешь меня убить, да? Да или нет, психопатка?» — Уён ни разу не смогла возразить.
— Мама немного шарлатанка... Надо было спорить и говорить, что это не так.
Слушавший её мужчина нахмурился и твёрдо сказал:
— А что? Откуда вы знаете, аджосси?
— Человек, который боится даже мыслей об убийстве, который вместо того, чтобы хладнокровно планировать месть, приходит плакать на Ханган — разве он может быть психопатом? Ваша мама не нейробиолог и не врач, а вы слишком серьёзно приняли её шарлатанский диагноз.
— Но, а, аджосси, вы ведь тоже не врач. Вы врач?
— А, я не врач. Конечно, я тоже шарлатан, но я кое-что слышал от профессора, который изучал психопатов-преступников, так что я чуть менее шарлатан, чем ваша мама.
Уён хлопала глазами с глупым видом. Ей было приятно слышать, что она не психопатка, но всё равно подозрительно. Кем же работает этот аджосси, если он слушает такие вещи от «профессора, изучающего преступников-психопатов»? И вообще, странно, что он так спокойно говорит о семейных убийствах и кровавых разборках с ножами.
— Аджосси, вы полицейский?
— Нет.
— Бандит?
— ...Нет.
Аджосси нахмурился и коротко усмехнулся. Улыбка не выглядела весёлой.
— Тогда кем вы работаете?
— Просто... работаю в строительной компании неподалёку.
Уён моргнула и перевела взгляд за окно. Ещё мгновение назад лес зданий казался мрачным и угрюмым, но когда она услышала, что аджосси работает где-то там, ей вдруг показалось, что здания слегка порозовели и ожили. В каком же здании? Чем он занимается? Внезапные вопросы закрутились в голове, но она промолчала. С детства она была полна странных, скачущих в разные стороны вопросов, но когда она их задавала, хороших реакций никогда не было.
Послышался осторожный голос аджосси.
— Значит, то, что ваша мать говорила о шизофрении — это тоже не официальный диагноз врача?
— Да.
— Шизофрения — серьёзное заболевание, почему же она не отвела вас к врачу?
— Говорила, что если останется запись в больнице, то я потом не устроюсь на работу и не выйду замуж. Говорила, что если перестану рисовать, то станет намного лучше.
— Ах, вот оно что. Замужество настолько важно?
Аджосси горько усмехнулся. В этой короткой усмешке чувствовалось, насколько абсурдными он считает слова матери.
— По-моему, она на самом деле не считала вас шизофреничкой. Возможно, она просто сказала это сгоряча, или хотела припугнуть, чтобы дочь была послушнее. Но когда ребёнок слышит такие слова с детства, он начинает верить в них.
Уён была настолько ошарашена, что не могла вымолвить ни слова. Главной причиной, по которой она оказалась на мосту Мапхо, было отчаянное будущее, и большая часть этого отчаяния была связана со словами о шизофрении. Не может быть. Если бы это было неправдой — было бы так хорошо, но не может быть, чтобы так.
Аджосси поднял блокнот.
— Эти рисунки — вы их срисовываете или рисуете по памяти?
— П-по памяти.
— И когда вы вспоминаете, вы осознаёте, что это память, а не реальность перед глазами?
Уён с недоумением посмотрела на него. Но лицо аджосси было серьёзным, без тени улыбки.
— Конечно. Я ведь не настолько глупая.
— Кроме воспоминаний, вы когда-нибудь видели то, чего на самом деле нет — предметы или людей?
— Нет. Такого не было.
— А голоса? Например, когда никого нет, а вы слышите, как мама, папа или друзья ругаются?
— Такого нет. Меня реально ругают, причём жёстко. Лучше бы это были галлюцинации.
Фу-у-х... Аджосси нахмурился и тяжело вздохнул. Уён чувствовала в нём глубокую, непонятную злость.
— Госпожа Уён, на мой взгляд, у вас не шизофрения, а просто очень развитая образная память. Конечно, я не психиатр, но всё же это не похоже на шизофрению.
— А?.. Аджосси, откуда вы знаете?
Уён спросила дрожащим голосом. Неужели? Неужели...
— Больные шизофренией не отличают галлюцинации от реальности. Они не могут вести полноценный диалог, не могут нормально рисовать, а уж тем более создавать гиперреалистичную живопись — это просто невозможно.
— Н-но, бывает же, что привычные лица вдруг кажутся странными, или будто я попала в другой мир?
— У меня тоже иногда бывает, что привычные места или люди кажутся чужими и странными. Иногда как старые чёрно-белые фото, иногда будто я в другом мире. Но это не галлюцинации, это называется «дереализация».
— …А? У вас тоже? Правда? Серьёзно?
Аджосси горько улыбнулся и кивнул.
— Консультировавший меня врач сказал, что это может быть временно из-за стресса. Конечно, дереализация — тоже нехороший симптом, но не такой серьёзный, как шизофрения, и это не неизлечимо. Когда уходит стресс, состояние улучшается. Я спрашивал знакомых — оказалось, довольно многие переживали такое в тяжёлые периоды.
Уён тупо моргала. Дереализация? А она думала, это шизофрения или что-то ещё?
Верить не врачу было трудно, но, с другой стороны, мать тоже не была врачом. К тому же аджосси, стоящий перед ней совершенно нормальным, тоже это переживал, и другие люди тоже — от этого на душе вдруг стало легче.
Неожиданно хлынули слёзы. Как будто с её плеч внезапно свалилась огромная глыба, — казалось бы, надо смеяться, но из глаз просто лилось.
Без звука, без предупреждения перед ней появился носовой платок. Тёмно-белый, с фрактальным узором, сложенный, как лезвие ножа. Значит, бывают мужчины, которые носят с собой платки. Интересно, он специально подбирает их под цвет одежды? Даже в такой момент мысли были абсурдными. Когда она уткнулась лицом в платок, в голову ударил тот самый запах, который доносился от шарфа.
— Если так волнуетесь, можно пройти обследование. Если хотите, я могу познакомить вас со специалистом. Скорее всего, серьёзных проблем не будет. Вы ведь ещё ребёнок, нельзя же так мучить себя изнутри. Сколько же вам пришлось пережить.
Уён долго рыдала, а аджосси молча похлопывал её по плечу. Он, казалось, привык к тихому ожиданию, и у него был удивительный дар делать тишину уютной.
Когда рыдания стихли, аджосси немного помедлил и заговорил:
— Хм... Есть один вопрос, который я хотел бы задать.
— Да.
— А что касается отцовской брани... можешь рассказать, что это было?
Уён растерялась. Похоже, он прочитал всё, что она написала в блокноте, хотя она думала, что он лишь пролистал его. Может, он собирается заявить в полицию? Уён растерялась, а аджосси, выглядевший смущённым, нахмурился и коротко вздохнул.
— Извини, если неудобно — можешь не говорить.
Уён молча подняла глаза на его лицо. Глубокие тени под глазами и лопнувшие капилляры выдавали усталость, но глубокие тёмно-карие радужки всё ещё были мягкими и тёплыми. На мгновение, совсем на мгновение ей захотелось поддаться этому теплу.
— Это не запретное.
Но она не поддалась. Последний уголок разума сжал ей рот. Как бы ни был ей незнаком этот человек, она не хотела опускаться до такой жалкой степени.
Тёмно-карие радужки молча смотрели на неё. В этих глазах было много слов. Но он ничего не спросил. Он лишь протянул руку и тихо похлопал по руке Уён, которая сжимала чашку с горячим шоколадом. Вот так. Вот так. Его прикосновение было таким осторожным, что Уён поняла: он совсем не верит её словам.
— Я знаю, что не стоит вмешиваться в чужие семейные дела, но мне жаль тебя, поэтому скажу немного.
— Госпожа Уён, у вас талант к рисованию. Конечно, я понимаю, почему люди не любят эти рисунки. Ведь когда то, что вы сами не хотите признавать, внезапно выставляют на всеобщее обозрение — разве это не стыдно и не злит?
— Это плохой талант?
Аджосси сказал с бесстрастным лицом:
— Было бы хорошо, если бы вы поступили в художественный университет, как планировали. Там ваши способности оценят по достоинству. Вы сможете рисовать сколько угодно, а если будете проходить консультации, ваше душевное состояние станет гораздо стабильнее. К тому же, если там общежитие, это отличный шанс вырваться из дома.
Внутри глаз снова заныло. Она пошла на мост Мапхо не потому, что не знала, что это хороший шанс.
— Но сегодня последний день подачи документов. Папа сказал, что не даст ни копейки... Говорят, там не дают ни госстипендии, ни кредитов... только плата за обучение и общежитие — 4,98 миллиона вон...
Слушая её всхлипы, аджосси кивнул, затем достал из внутреннего кармана маленькую бумажку размером с ладонь. Что это? Записка? Он хочет что-то написать? Пока Уён наклонила голову, аджосси положил бумагу на стол и начал что-то писать.
Через мгновение перед ней появился маленький тонкий листок.
— На, возьми пока.
— Э-э, это что?
Уён взяла бумагу двумя руками. Пальцы дрожали, когда она читала слова. Ч-что это? Она перечитывала слова снова и снова, но всё равно не могла понять, что это.
«Пять миллионов вон — ₩5,000,000»