Когда мадам снова разжала губы, чай, поданный во второй раз, уже успел остыть.

— Дорогу, проложенную блудницей, никто не признаёт. Ещё не поздно. С сегодняшнего дня тебе будет больно. Настолько больно, что пошевелиться не сможешь. Поняла?

— Да.

Покорный ответ, видно, пришёлся ей по нраву: голос Лавальер заметно смягчился.

— Слух как пыль перед ветром. Разлетаясь, он уносится далеко, но влияние его ничтожно: если не тереть глаза, вскоре забудешь, будто и не было ничего.

— Но, тётушка, прошу понять одно.

— Что же?

— У меня нет выбора. И я всегда была вам послушна.

Как бы ни болело, стоит мадам де Шатору позвать, мне пришлось бы явиться хоть ползком: такова была моя участь.

Стало быть, даже желая повиноваться вам, мне остаётся лишь заранее оправдаться: коли выпадет дело, сродни непреодолимой силе, я ничего не смогу поделать.

Мадам сдвинула брови, выражая неудовольствие, но на сей раз ярость, как прежде, не изрыгнула. Лишь твердила, будто вдалбливая, чтобы я вела себя благоразумно.

Я кивнула и ответила, что поняла. Но обе мы знали: раз уж тема моей персоны попала на языки, «благоразумие» перестало мне принадлежать.

Оставалось лишь решить, как извлечь из этого выгоду. Как бы то ни было, и на этот раз мадам де Лавальер не протянула мне руки.

Чуть ли не звериным, безошибочным чутьём она, видно, уловила у меня под кожей затаившуюся маленькую змейку.

Я вновь склонила голову и, не поднимая взора, вгляделась в её вкусно очерченные лодыжки, скрытые под роскошным платьем. Когда же я смогу вцепиться туда зубами и повалить её? В горле пересохло. Хотелось лишь одного: поскорее вырасти и стать чудовищем, достаточно огромным, чтобы проглотить всех.

Матушка, должно быть, решила, что после разноса от Лавальер я принижена и прибита; она кинулась ко мне и, не находя себе места, всматривалась в моё лицо.

В её памяти, верно, ещё жив ужас той давней поры, когда женщин выстраивали в круг и давили тяжестью давления.

Но, увидев, что я, как ни в чём не бывало, вышиваю, лишь обессиленно усмехнулась. На мой спокойный тон глядела с таким недоумением, что рот у неё сам собой приоткрылся.

— Я теперь заболею.

— Что? Повтори, будь добра. Что ты сейчас сказала?

— Сказала, что мне станет очень плохо, и я никуда не выйду.

— Боже милостивый. Значит, тебе теперь и выходы запрещены? Тётушка велела никуда не ходить?

— Не худший выбор. Пора кое-кого немного помучить.

— Сисыэ, дитя моё. Что ты такое говоришь?

— Матушка. У меня всё идёт как надо. Не глядите на меня с таким лицом.

— И даже теперь, когда из-за императорской наложницы ты стала посмешищем для всех?

— Это унижение я всё равно должна была хлебнуть. Разве вы не понимаете, что в этом доме прославлять могут лишь Роэну? Так что пусть уж ругают сейчас, какая разница?

Сколько таких найдётся, чтобы отвечать строгим вкусам высокородных господ? Матушка скаменила лицо и спросила:

— Хочешь обрести власть, как у Шатору? Имени Вишвальц тебе мало?

— Нет. Совсем нет.

— Тогда чего ты хочешь?

Я не ответила. Не могла подобрать слова, чтобы отрезать раз и навсегда. Я лишь желала, чтобы мучения прошлого никогда не повторились. Если точнее, меня терзал, быть может, комплекс неполноценности?

Да, возможно. Или это недостаток любви? И это, верно, истинно: в прошлом сильнее всего я тщетно жаждала любви.

Или же жадность? Чем ближе я к Шатору, тем неизбежнее ко мне прилипнет власть; трудно не стать жадной. Отрицать не буду. А может, ненависть?

Ах да, скорее ненависть. Искривлённое чувство, рождённое сугубо эгоистичной душой, озлобленной на жалко смятую собственную жизнь.

Матушка протянула руки и прижала меня к груди. Словно ей было невыносимо смотреть на моё убожество. Тёплые, мягкие объятия смежили мне веки. Ладонь, гладившая спину, была необычайно нежна.

— Когда из дворца придёт весть, непременно скажите.

Матушка ничего не ответила, но я поняла: то было немое согласие. А и не согласись, всё равно исполнила бы мою просьбу. Она всегда такова. Потому-то в её объятиях я и обретаю спокойствие.

* * *

После встречи с мадам де Лавальер я заперлась дома, ссылаясь на болезнь. Мол, слегла так, что и выйти не могу. И всё же, несмотря на расползшиеся слухи, боковой столик у меня неизменно ломился от приглашений.

Большинство жаждали завести знакомство с Шатору либо обладали смелостью докопаться до истинной подоплёки сплетен.

Мари, разрезая письма бумажным ножом, без умолку щебетала:

— Не понимаю, как можно донимать больную.

Я, откинувшись на подушки, ответила: «Вот и я не понимаю». На удивление, даже те, кто, казалось бы, на стороне Роэны, пытались через неё исподволь назначить мне свидание.

Ах, какие ж адские сладострастники эти любители сплетен. Рвение хоть отбавляй.

— Скажите, барышня, дворец, что принадлежит мадам Шатору, и вправду так прекрасен?

Мари, шевеля любопытством, спросила. Сидевшая рядом и разбирающая письма Сериль тоже ловила каждое слово. Я равнодушно ответила:

— Прекрасен. Есть на что посмотреть.

— А правда, что вы побывали в «Комнате Предела», куда прежде никто не входил без приглашения государя?

— Правда.

— И как оно там?

В ответ я лишь пристально посмотрела на Мари. Лицо моё, верно, ясно выражало скуку: мол, говорить ленюсь. От тишины Мари поспешно смолкла.

Прежде чем слечь, я написала Айрин. Напускной тон — расспросы о здоровье и прочее — был делом десятым: мне надлежало смягчить её настороженность ко мне из-за моего сближения с Шатору.

Глупо ссориться с такой, как Айрин; я это прекрасно знала.

Потому-то я откровенно излила леди Дибёнзель, что вовсе не купаюсь в милости, как твердят слухи, и нахожусь в весьма затруднительном положении.

[…Я всегда на том же месте. Лишь некоторые отказываются в это верить. Как же мне явить всем мою искренность? Мне безмерно тягостно. Все обвиняют меня, точат на меня зуб. О, что мне делать в этой беде… Чувствуете ли вы моё отчаяние? Потому прошу: леди Дибёнзель, нет — сестрица, — укройте меня.]

Ответ пришёл удивительно скоро. Содержание было шаблонное до зевоты.

«Я верю тебе. Не поддавайся чужим взорам», — строчки, истекающие изящным почерком, были очень ласковы и так же сухи. В конверт вложена шёлковая лента для волос с вышитыми тычинками цветка — дёшевый выкуп за утешение.

И всё же я достигла своего: теперь можно было всем объявить, что я вполне сблизилась с леди Дибёнзель.

И матушка, и приёмный отец, а особенно мадам де Лавальер вздохнули с облегчением: мои связи не ограничивались одной Шатору.

Особенно весомо выглядели букеты сочувствия, присланные барышнями, с коими мы виделись у леди Дибёнзель.

Но того, что цветы пришлёт и Микаэль Айрес, я не ожидала. Это была переменная, которую я не просчитала.

Он, демонстрируя свой острый, летящий почерк, спрятал в букете записку с именем, а заодно явился к нашему дому лично и оставил служанке столь сильное впечатление, что о нём заговорили все.

Всех изумило, что гордый рыцарь прислал роскошный букет девице, ещё не дебютировавшей в свете.

Известный своей холодной учтивостью, он даже эскорта избегал; такой шаг был почти скандалом.

Но больше всего поражало, что не слуга, а он сам переступил порог графского дома.

И, как уверяли, сказал служанке, вышедшей принять цветы: «Передайте леди Вишвальц, что от души желаю ей скорейшего выздоровления», — и улыбнулся мягко.

Тот самый Микаэль Айрес! Неудивительно, что переполох стоял не только в доме Вишвальц, но и во всём обществе.

К неприятности букеты оказались безукоризненно свежи и полны жизни. Даже я, не понимающая в цветочной эстетике ни на грош, сочла их прекрасными.

Мари ахала и охала: каких, дескать, чудных цветов она сроду не видала.

— Поставить в вазу и на стол?

Большинство цветов других барышень были обречены на ванну: я велела разобрать их для купания. Эти тоже намеревалась пустить на то.

Но Мари и прочие стали отчаянно отговаривать. Особенно решительно настроилась матушка.

Она была возбуждена: её прельщала мысль, что Микаэль Айрес благоволит ко мне.

Счастливая, она то и дело повторяла добрые слухи о нём. Моей холодности будто не замечала, только разгоралась.

Ах, моя милейшая матушка, кажется, уверилась, что вскоре для ничтожной её дочери подвернётся превосходная партия — сам Микаэль Айрес. Будто позабыла, что мне всего шестнадцать.

Впрочем, юным девицам нередко случается иметь покровителя — статного дворянина или рыцаря, — иной раз даже блуждать налево. Так что возраст не помеха: важна лишь точка соприкосновения с Айресом.

Оттого все из кожи вон лезли, пытаясь угадать, зачем он послал мне цветы и что скрывает его чувство. Для романтической любви нужны драматические встречи.

Больше всех хлопот было у матушки: светские люди осыпали её приглашениями, надеясь выведать правду из её уст.

Она этого боялась и вместе с тем радовалась: если вспомнить прежнее пренебрежение, радость её была тем понятнее.

Долгие годы её репутация в свете оставалась отвратительной: считалось, что она куртизанка, прельстившая моего отчима, дабы войти в графский дом.

Вдову с уже взрослой дочерью всегда тянут в такие подлые подозрения. Впрочем, даже наивная девица, пройдя через пару языков, делается неслыханной соблазнительницей!

Из-за этой молвы матушка даже на собраниях, где хозяйке дома Вишвальц полагалось быть, стояла, прижавшись к стене, не решаясь и слова вымолвить под гнётом безмолвных упрёков и презрения.

А теперь все, будто она главная героиня, ловили каждую её фразу и норовили поговорить лишний раз. Длинная, как тень, усмешка, сопровождавшая её прежде, казалась дурным сном.

«Словно во сне», — радовалась матушка так чисто, что было больно глядеть.

И чем чаще приходили цветы от Микаэля Айреса, тем безмятежнее становилась её радость.