Потому все заголосили: неужто любовь способна так переменить ледяного мужчину?

От ревности в постели слегли не одна и не две. А я, растопившая его окончательно, превратилась в злосчастную роковую женщину.

В таком положении матушка вознамерилась послать ответный дар. Дескать, столько времени он шлёт цветы, надобно отблагодарить.

Долгими раздумьями она выбрала платок с вышивкой собственной рукой.

Принесла мне шёлк, лучшие шёлковые нити — даже золотую — и герб Айресов и, сияя, как девочка, сказала: «Мужчины ценят вещь, в которую вложено сердце женщины».

Право сказать, я и не думала об ответном даре. Если и слать, купила бы что-нибудь в лавке: я вовсе не придавала его цветам такого значения.

Но взгляд матушки говорил: «Почему ты ещё не села к пяльцам?» И отчим, того не выражая, надеялся на то же. Я и шевельнуться не успела, как меня усадили вышивать.

Не только они. Весь дом, казалось, ждал, что я подарю ему знак сердца — платок.

Даже Мари, знавшая, как мне тягостна эта учтивость, всунула мне в руки пяльцы. Ну что, казалось бы, за платок, право!

Не желая, я несколько дней болела, и к нитям не прикасалась. Но матушка каждую минуту заглядывала, чтобы узнать, как идёт вышивка. Пришлось покориться и взяться за иглу.

С каждым узелком, проступавшим на шёлке, её лицо светлело. Она гордилась мной. Как я могла омрачить этот лик?

Днями шёл дождь, моросил без устали; вчера тучи разошлись, и сегодня установилась ясность. Сырая тоска в стенах ломила тело.

Мари, убирая постель, спросила:

— Чем займётесь сегодня, барышня?

— Пойду в задний сад и посижу за вышивкой.

— Разостлать ковры?

— Разостели. Я буду одна; позови, когда всё будет готово.

— Слушаюсь, барышня.

Вскоре Мари позвала. После дождя ветер был свеж, хотя солнце пригревало. Я накинула плотную шаль и прошла к месту, куда лучше всего попадали лучи.

Прежде, вышивая подарки для сэра Халберда, я набила руку, и теперь в кое-чём превосходила Роэну.

Матушка дивилась моему мастерству, Мари ликовала, что и в рукоделии я обошла Роэну, а Сериль с новою оценкой смотрела на меня.

Пожалуй, вышло не хуже, чем следует. Я вздохнула, глядя на пяльцы: не хватало всего лишь монограммы Микаэля Айреса. Решив отделаться поскорее, я работала быстрее обычного и вот уже близилась к завершению.

Стоит смастерить и для Мариан?

Мадам де Шатору, несмотря на мои долгие отговорки болезнью, не переставала сыпать письмами: мол, милость её ко мне неизменна.

Настои для здоровья, книги от скуки — всё шло само собой. Забавно, что в письмах её то прорывалась девическая Мариан, то коварная обольстительница, и это держало меня настороже.

Изредка всплывавшая холодная заносчивость напоминала, с кем имею дело.

В последнем письме Мариан, неведомо откуда узнав, упоминала, что я вышиваю платок для сэра Айреса, и просила сделать такой же для неё.

Она приложила желаемый узор; работа была несложная, я быстро с ней справлюсь. Я ответила, что пришлю, как только закончу.

В ответ — уже почерком мадам де Шатору — пришло другое письмо. Она спрашивала, когда я встану. Нет, точнее: когда мне разрешат подняться.

Мадам де Шатору, видно, поняла наконец: я уклоняюсь от неё не по своей воле. И что это умышленное уклонение.

[Готовлю забавный вечер. Маскарад. Будет очень весело. Платье и маску возьму на себя — от Сисыэ требуется лишь явиться здоровенькой.]

Мадам де Шатору часто появлялась на маскарадах, ускользая от глаза императора, и проводила время с другими мужчинами. Старый государь, казалось, и не ведал, что его наложница предаётся чужим объятиям.

А может, по его извращённым наклонностям, он знал да позволял. О его плотской жизни в свете судачили именно так.

Как бы то ни было, хотя она и прикрывала лицо маской, её символом было роскошное платье с глубоким, до вульгарности, вырезом, а потому не было никого, кто не знал бы, что Шатору наслаждается развратными утехами. Однако, поскольку её боялись, они могли лишь тайно судачить за спиной.

На такой бал она звала и меня.

Идти ли? Я задумалась, уронив иглу.

Маскарад, в котором участвовала Шатору, хоть и был чрезвычайно развратным мероприятием, но другого места, где можно было бы столь откровенно встретить видных персон светского общества, всё же не было.

Под маской скрыт рассудок, остаётся одна природа; и с неё легко соскрести правду — ту, что прячется под благородным фасадом.

Разве язык, упоённый вином, табаком и дурманом, не лёгок до неприличия? К тому же там можно встретить ту «настоящую женщину», о которой говорила мадам де Шатору.

Как тут не колебаться? Если быть осторожной, пользы больше, чем риска.

Идти? Смогу ли? С чего начну?

Сердце забилось, дыхание участилось; я случайно задела корзинку с нитями.

Катушка выскочила и, скакучи, укатилась. Я не успела подняться, она уже докатилась до чьего-то сапога и там остановилась.

Я тихо вымолвила имя «чьего-то».

— Сэр Халберд.

На том самом месте, где мы некогда стояли на террасе, там и стоял Рюстэвин Халберд.

А-а. Я сглотнула вздох. Как же я забыла?

Ведь именно в этом заднем саду — прямо под окнами моей комнаты — я всегда ждала встречи с сэром Халбердом.

Видно, меня вела не удобство, а память — не означенная, а глубинная, безотчётная.

Он, недавно, должно быть, из манежа, — красивый рыцарь с чуть растрёпанным видом — смотрел на катушку у сапога, затем наклонился и поднял её.

— Позволите подать?

Голос, сорвавшийся с его губ, был ещё осторожнее и вежливее обычного, словно он меня стеснялся.

— Да. Пожалуйста.

Я постаралась говорить ровно.

Едва я ответила, он широким шагом приблизился и протянул катушку, но взгляд его был прикован к пяльцам у меня на коленях.

Он словно узнал узор и нахмурился. Его брови — и это была картина — но меня смутило то, что он увидел герб Айресов.

Я поспешно перевернула пяльцы и приняла катушку.

— Благодарю. Вы меня выручили.

— Я знаю, что вам тяжко вставать. Следовательно, должен помочь. Прекрасная вышивка.

— Простите?

— Где бы вы ни оказались, равной ей не сыщете.

Странно, но его голос — при всех похвалах — не звучал радостно.

Словно он выговорил это через силу. Однако меня хвалили, мне оставалось отвечать со скромностью.

— Вы преувеличиваете. Роэна вышивает лучше. Хотя, возможно, вы и так знаете: у вас есть платок, который она сделала.

Впрочем, то было как раз в это время? Помнится, Роэна, увлёкшись вышивкой платка для отца, приготовила и платок для сэра Халберда.

Я, не стерпев, тогда наорала, чтобы мне нашли служанку, хорошо умеющую вышивать.

А-а, так я и взялась за иглу. Решив вышить не хуже Роэны, старалась скрипя зубами.

Но, истыкав пальцы в кровь, получила уродство, оттого не решилась вручить. Кривые линии были как я сама — неказистые.

Сэр Халберд, будто услышав нечто странное, прищурился. И мне почудилось в его взгляде: «Какой платок?»

Неужто платок ещё не готов? Я поспешила продолжить:

— Как-то я слышала, что Роэна готовит для вас платок. Это было одновременно с платком для отца. Вероятно, сейчас он уже готов и вот-вот попадёт к вам.

— Впервые слышу.

— Значит, скоро получите. Примите мои поздравления.

Но он не радовался. Хоть речь шла о подарке от всеобщей любимицы, сшитом её руками, — ни тени довольства.

Напротив, он, казалось, хотел говорить о том, что я прятала.

— Насколько я осведомлён, этот платок ответ сэру Айресу.

— Да. В благодарность за заботу о моём здоровье.

— Значит, за заботу вы вышиваете ему платок?

— Так. Сэр Халберд, разве в этом есть беда?

Рюстэвин Халберд вдруг, словно спасаясь от погони, сделал встревоженное лицо и крепко прикусил губу.

Он провёл ладонью по лбу, тяжело вздохнул, сглотнул и наконец встретился со мной взглядом.

Он был красен, как человек, готовящийся признаться в чём-то неловком.

— На охоте… на охоте я…

— Охоте? Вы о той, на которую мы ездили с леди Дибёнзель?

— Да. Помните?

— Да. Как же. Вы спасли мне жизнь.

— …Тогда, прошу, сочтите это за знак ответной благодарности.

Что он хочет сказать? Я робко позвала его по имени. Сегодня он был совсем не похож на себя: беспокоен и растерян.

— Сэр Халберд? Повторите, пожалуйста. Я не понимаю сейчас ваших слов.

— Я знаю, что это низко и мелочно. Но всё же, прошу. В награду за помощь вышейте платок и для меня.

— Платок… для вас?

— Да. Платок вашей работы.

Он говорил это от чистого сердца? Или у меня помутился слух? Я всмотрелась в глаза Рюстэвина Халберда, не веря услышанному.