Онлайн чтение книги Плачь, а лучше умоляй Cry Or Better Yet Beg
Глава 23. Сорванные, раздавленные и отброшенные прочь

Чем отчаяннее Лейла пыталась вырваться, тем сильнее Матиас прижимал ее к земле, и от этого ее сопротивление становилось только неистовее.

Почти все время она держала глаза плотно закрытыми. Лишь на мгновения открывая их, она видела обрывки меняющихся картин: качающуюся на фоне неба листву, лицо Матиаса, дрожащие на земле тени и снова его лицо.

Пыль, поднявшаяся с земли, окутывала их сплетенные тела легкой дымкой. Его поцелуи — дикие, неистовые — походили скорее на истязание, чем на проявление страсти.

В какой-то момент Лейла перестала понимать, что происходит. В сознании остался один всепоглощающий, леденящий ужас от невозможности вздохнуть. А Матиас с нарастающей силой впивался в губы, властно и жадно сминая их. Она чувствовала себя жертвой, угодившей в когти к хищнику, который пожирает ее заживо.

Она задыхалась и рыдала, но внезапно пришла в себя, когда почувствовала его губы на своей шее. Раздался треск — и ворот блузки распахнулся, обнажая ключицы.

Его губы коснулись ложбинки, где бешено бился пульс, а руки скользнули выше, от бедер и талии к ее груди.

— А-ах! — вскрикнула она.

Лейла отчаянно мотала головой, отчего мир вокруг окончательно поплыл, и вцепилась в его рубашку. Пуговицы с сухим щелчком посыпались на землю. Ее ногти оставили на его шее багровые полосы, в то время как на ее собственной коже над ключицей уже расцвело яркое пятно от поцелуя.

Когда губы опустились еще ниже, Лейла закричала во весь голос. Разум отказывался воспринимать действительность; она ощущала удушающий страх, жар его тела, настойчивость рук и целую гамму иных — чуждых, постыдных — ощущений.

К счастью, на этом он остановился. Приподнявшись на локте, Матиас посмотрел на нее сверху вниз. Она открыла глаза.

Дыхание его оставалось прерывистым, но лихорадочный блеск вожделения в глазах угас. Теперь его взгляд был безмятежен — так он смотрел в тот день, когда наступил на оброненную ею монету. Так он смотрел всегда, когда хладнокровно подстреливал птицу.

От этого взгляда Лейлу захлестнула новая волна унижения, и она вспыхнула еще сильнее. Матиас, не отрываясь, смотрел на нее, затем медленно прикрыл веки и так же неспешно открыл их вновь. Его дыхание выровнялось, и кадык замер.

Из леса потянул ветерок, растрепав и без того спутанные волосы. Матиас не сводил глаз с этих золотистых волн. Отряхнув руки от пыли, он наконец отстранился и сел на землю рядом. Он окинул взглядом открывшуюся ему картину: плачущую в тени дерева девушку; сохнущее на веревке белье, лениво хлопающее на ветру; старую хижину; и самого себя — посреди всей этой нелепой сцены, со спутанными волосами и в измятой одежде.

Тихо усмехнувшись про себя, он убрал волосы со лба. Лейла сжалась в комок, пытаясь восстановить дыхание. Глядя на нее, дрожащую и испачканную в пыли, он рассмеялся громче.

«Ты».

Смех стих. Тяжело вздохнув, он тыльной стороной ладони вытер с губ кровь и слюну.

«Ты — ничтожество, и все же я…»

Когда он снова посмотрел на Лейлу, та уже отползла к подножию дерева. Она мертвой хваткой вцепилась в ветку дрожащими руками и смотрела на него исподлобья. Из яростных глаз все еще катились слезы.

Матиас медленно поднялся, отвернувшись от женщины, чьи попытки угрожать ему выглядели жалко. Он молча посмотрел на свои ладони, которые только что сжимали землю.

«Ты ведь даже не понимаешь, верно? Понятия не имеешь, как сильно мне хотелось этими самыми руками переломить твою тонкую шейку».

Он подобрал пиджак и без тени сомнения, не прибавляя шагу, развернулся и ушел.

Лето в Берге было коротким. Скоро задуют холодные ветры, и осень наступит прежде, чем успеешь оглянуться. Матиас знал это слишком хорошо.

***

Лейла нашла в себе силы подняться только тогда, когда фигура герцога Герхарта окончательно скрылась из виду.

Она подобрала очки, нацепила их и, прихрамывая, побрела к дому. Ноги заплетались, она шла так нетвердо, что ей приходилось то и дело останавливаться, чтобы перевести дух и не рухнуть на землю.

«Лучше бы я просто упала», — пронеслось в мыслях.

Вместе с горькими слезами, катившимися по щекам, душу захлестнуло жгучее раскаяние. Сколько бы она ни вытирала губы — сначала ладонью, потом фартуком, — она не могла избавиться от омерзительного привкуса и того тошнотворного ощущения, что все еще преследовало ее.

Добравшись до колонки, она изо всех сил налегла на рычаг насоса. Ледяная струя ударила с такой силой, что вода заплескалась через край ведра, заливая одежду, но Лейла этого даже не заметила.

— Нет… — шептала она, сама не понимая, что именно пытается отрицать. — Нет. Нет. Нет.

Она мотала головой и повторяла это единственное слово, прерывисто хватая ртом воздух, пока ведро не наполнилось до самых краев.

Она сцепила руки в замок, пытаясь унять дрожь, и вдруг ей почудилось, будто за ней кто-то следит. Она огляделась, но все вокруг было прежним. Перед ней стоял домик дяди Билла — самое уютное место на свете, которое она любила всем сердцем.

В кронах деревьев гулял легкий ветерок, пели птицы. Близился закат, и затихший лес купался в лучах мягкого золотистого солнца. Но сердце продолжало тревожно колотиться. Она не знала, чему именно говорит «нет», и не могла понять, что именно внушает ей такой страх. Она чувствовала одно: что-то внутри нее отчаянно требовало бежать.

Лейла сняла очки и раз за разом плескала воду из ведра в лицо. Она терла шею, покрытую багровыми пятнами, мыла уши, но то омерзение, которое он оставил в ее душе, никуда не исчезало.

На мгновение застыв и глядя в пустое небо, она стиснула зубы, подняла ведро и опрокинула его на себя. Все тело содрогнулось, когда ледяные потоки окатили ее с головы до ног.

В памяти вспыхивали обрывки отчаянной борьбы, и, дрожащими руками наполнив ведро снова, она стала зачерпывать воду пригоршнями, чтобы прополоскать рот.

Она выплевывала воду, надеясь, что вместе с ней уйдут и воспоминания. Но все было тщетно. Те странные, пугающие образы возвращались вновь и вновь. Она полоскала и выплевывала, полоскала и выплевывала, пока случайно не вдохнула воду, из-за чего зашлась в удушливом кашле.

Кашель перешел в рыдания. А затем она снова потянулась к рычагу, чтобы накачать еще воды.

***

Матиас еще какое-то время бродил по саду, пока не остановился там, где розарий прерывался мраморной лестницей, ведущей к особняку.

Он попытался отряхнуть одежду, но пятна грязи кое-где все же остались. Впрочем, это его не заботило. Куда больше досаждали воспоминания, которые с каждым шагом прочь от нее становились только отчетливее.

Стоило Лейле оказаться в его объятиях, как здравый смысл покинул его, уступив место неистовому желанию обладать ею. Он словно превратился в дикого зверя.

Матиас прикусил губу и убрал волосы со лба. Ему хотелось понять, что могло бы унять эту жажду. Все это было бы бессмысленным, тщетным и, в конечном счете, ничтожным — если бы только поразительно наивная Лейла не расплакалась. Если бы он сам смог вынести собственную жестокость по отношению к ней.

Он поднял взгляд: особняк купался в золотистом свете предзакатного солнца. Медленно обернувшись, он посмотрел назад. За пределами сада лес казался пустым и мрачным — безжизненным пространством, не имеющим никакой ценности.

Он медленно закрыл глаза, словно пытаясь извергнуть из души нелепое, пустячное влечение к красивой женщине. Снова открыв их, он схватил охапку роз за бутоны и с силой вырвал их из земли.

Раздавленные цветы источали густой, свежий аромат, напомнивший ему запах ее тела. Вырывая и калеча цветы, он отшвыривал их в сторону. Он повторял это снова и снова, пока под его ногами не скопился целый ворох измятых лепестков. А вместе с ними возвращались и образы той девочки в этом саду.

Каждый раз, когда он возвращался в Арвис, она становилась чуть взрослее. Место, где она обитала, всегда было наполнено благоуханием цветущих роз. Матиас опустил глаза. В его мыслях она год за годом, сезон за сезоном превращалась из ребенка в женщину. Но в итоге все это оказалось напрасным.

Коснувшись губ пахнущей розами ладонью, он зашагал по усыпанной лепестками земле. В сгущающихся сумерках потянул прохладный ветерок — предвестник скорого конца лета. Матиас поднялся по ступеням и вошел в ярко освещенный особняк, ни разу не оглянувшись.

***

Солнце скрылось за горизонтом, оставив после себя на западном крае неба густой темно-пурпурный след.

Тьма постепенно заполняла комнату Кайла, но он не спешил зажигать лампу. Сидя в низком кресле у окна, он отрешенно наблюдал за тем, как гаснут краски угасающего дня.

Он не вставал с этого места с самого возвращения из хижины в Арвисе. В те минуты, когда с его лица исчезала привычная лукавая усмешка, карие глаза Кайла становились холодными, придавая ему несвойственную суровость.

Днем они с Лейлой пообедали вместе. Она явно старалась вести себя так, будто ничего не произошло, и он отвечал ей тем же. Но в глубине души Кайл понимал: между ними все изменилось, и если он не найдет выход, то потеряет ее навсегда. Он в отчаянии закрыл лицо руками.

Лейла сказала, что хочет на долгие годы остаться его добрым другом. И добавила, что для этого им нужно увеличить дистанцию. Теперь он понимал, что она имела в виду, но не мог с этим согласиться. Он хотел провести с ней всю жизнь, и вовсе не в роли «просто друга». Медлить больше было нельзя.

Как только Кайл пришел к этому решению, он решительно поднялся. Он не хотел, чтобы их счастливые дни подошли к концу, а значит, пришло время открыть свои истинные чувства.

Сделав глубокий вдох, он вышел из комнаты и направился по коридору. Из-под двери отцовского кабинета пробивался слабый свет. Замерев перед ней, Кайл поправил одежду и еще раз перевел дух.

Теперь он осознал истинный смысл того, с каким рвением мать знакомила его с дочерьми аристократов на приеме у герцога. Раньше он не понимал, зачем она так рано заводит разговоры о его женитьбе, но сегодня он был ей за это благодарен.

«Я никогда не потеряю тебя. Я не допущу, чтобы между нами возникла пропасть. Как ты вообще могла предложить такое?»

Вспоминая слова, которые он бросил Лейле, Кайл твердо постучал в дверь.

— Отец, это я.

— Входи, Кайл, — голос доктора Этмана прозвучал, как всегда, тепло и доброжелательно.

Приободренный этим тоном, Кайл медленно открыл дверь. Доктор Этман сидел за столом и встретил сына улыбкой. Вопреки своей привычке небрежно разваливаться в кресле напротив, Кайл остался стоять, выпрямившись во весь рост.

— Отец, мне нужно серьезно поговорить.

— Судя по тому, что ты не садишься, я могу предположить, что дело и впрямь серьезное?

— Да, — ответил Кайл. Собираясь с духом, он сжал кулаки. Он напомнил себе, что рано или поздно все равно должен был признаться во всем отцу. Он с трудом сглотнул.

Согласно их нынешним планам, осенью он должен был уехать в столицу и поступить в университет. Лейла же собиралась остаться в Карлсбаре и работать учительницей.

Хотя Кайл давно знал об этом, в глубине души он так и не смирился с неизбежным. Он отказывался верить, что настанет день, когда Лейла Ливеллин и Кайл Этман не будут вместе. И тогда он придумал иной путь. «Что, если мы уедем учиться вдвоем? Пока я буду постигать медицину, она могла бы изучать орнитологию. Мы могли бы прожить вместе всю жизнь. Быть друг другу друзьями, возлюбленными, семьей».

— Мама в последнее время, кажется, только и думает, на ком бы меня женить, — начал он.

Доктор Этман добродушно рассмеялся:

— Да, боюсь, в тот вечер на приеме она немного увлеклась. Не принимай это близко к сердцу, Кайл. Я понимаю ее чувства, но, на мой взгляд, спешить с такими вещами нет никакой нужды.

— Нет, отец, — возразил Кайл, прямо глядя отцу в глаза. — Я сам хочу подумать о браке.

— О браке? Ты? — удивился доктор Этман.

— Да, — ответил Кайл, чувствуя, как с души наконец падает тяжкий груз. — Я хочу жениться на Лейле и уехать в университет вместе с ней, отец.